Подменная жена императора дракона

22 Вика

Солнце Андалусии клонилось к закату, окрашивая небо в оттенки алого и золота, когда карета наконец въехала в ворота замка. Я сидела, уставившись в окно, но видела не сады и фонтаны — перед глазами стояли лица детей из приюта: их худые ручки, тянущиеся к кускам хлеба, их глаза, полные тихой, безысходной тоски.

День прошёл в вихре — я раздавала одежду, игрушки, еду, рассказывала сказки, гладила по головкам, обещала, что всё изменится. Дети смеялись, обнимали меня, называли "доброй леди", но каждый их взгляд, каждый кашель, каждый шёпот "спасибо" резал душу, как нож.

Лира, сестрёнка Тино, так и не проснулась, но врач, которого прислали стражники, сказал, что лекарства помогут — если не поздно. Я гладила её крошечную ручку, шептала слова о фениксе, который возродится, и слёзы жгли глаза.

Как? Как этот мир мог быть таким красивым снаружи и таким гнилым внутри? Как я могла быть частью этого?

Весь день я провела там, помогая распределять покупки, обнимая плачущих малышей, обещая скоро вернуться с ещё большей помощью. Но каждый час выматывал душу, оставляя пустоту, которую ничто не могло заполнить.

Карета остановилась, и Анхела мягко коснулась моей руки.

– Госпожа, мы дома. Вы... вы сделали доброе дело сегодня. Дети будут молиться за вас.

Я кивнула, но слова застряли в горле. "Дом" – этот замок из мрамора и золота — казался теперь тюрьмой, полной лжи. Я вышла, ноги подкашивались от усталости, не физической, а той, что грызёт душу. Хуан и Энрике молча следовали за мной, их лица были серьёзными – они видели, как я изменилась за этот день.

В малой гостиной горел свет, и аромат жареного мяса и специй витал в воздухе. Стол был накрыт — серебряные приборы, хрусталь, фрукты в вазе, вино в графине. Адан сидел у окна, в своей белой рубашке, с закатанными рукавами, и его янтарные глаза вспыхнули, когда он увидел меня. Он встал, шагнул навстречу, его лицо смягчилось в улыбке — той, что я видела вчера на пляже, полной тепла и надежды.

– Анисья, ты вернулась. Я ждал тебя. Расскажи, как прошёл день. Ты выглядишь... уставшей. Садись, поешь. Я велел приготовить твои любимые блюда – с персиками и мятой, как ты любишь.

Его голос был мягким, заботливым, он протянул руку, чтобы коснуться моей щеки, но я отшатнулась, словно от удара. Боль внутри вспыхнула ярче – как он мог сидеть здесь, в роскоши, пока дети голодают? Как он мог не знать? Я отвернулась, не глядя на него, и прошла мимо, к двери в свою комнату, чувствуя, как слёзы наворачиваются на глаза.

– Не сейчас, Адан. Мне... нужно побыть одной. Я устала.

Его рука замерла в воздухе, я услышала, как он выдохнул – растерянно, почти болезненно.

– Анисья? Что случилось? Ты... ты плакала? Подожди, позволь помочь. Расскажи мне, что ты видела, что тебя так сломало. Мы вместе...

Я не ответила, захлопнув дверь за собой. Комната – моя новая, уютная, с балконом на сад – вдруг показалась клеткой.

Гардеробная, полная платьев Анисьи – тяжёлых, вычурных, символов той жизни, которую я ненавидела, – манила, как способ выпустить пар. Я ворвалась туда, руки дрожали, и начала срывать их с вешалок – шёлк, бархат, золото полетели на пол, комкаясь в куче.

– Как ты могла?! – закричала я вслух, голос эхом отразился от стен, сминая корсеты, разрывая вышивку. Слёзы хлынули, горло сжалось, и истерика накрыла, как волна. Я схватила шкатулку с украшениями – подарки от Адана, наверное, – и швырнула в стену, жемчуг рассыпался, как слёзы. Зеркало – то самое, в золотой раме, где я видела не себя, а Анисью – треснуло от кулака, осколки посыпались на пол, порезая босые ноги. Кровь смешалась с пылью, боль пронзила, но это было ничто по сравнению с той, что внутри.

– Дети... Лира... Тино... они умирают! А ты здесь, в золоте купаешься! – кричала я, бья кулаками по стенам, срывая ещё одно платье, разрывая его на клочки. Ноги скользили в крови, мир кружился в красных пятнах, и я осела на колени, рыдая, задыхаясь.

Дверь распахнулась с треском, стражники вбежали – Хуан, Энрике, их лица в ужасе.

– Госпожа! – крикнул Хуан, бросаясь ко мне. – Что случилось? Анхела! Зови Всевышнего! Быстрее!

Шаги прогремели по коридору, слуги ахали, суетились, но я не слышала – только всхлипы, рвущиеся из груди.

– Почему... почему всё так?.. Дети... они страдают... а он... он ничего не знает... – выкрикивала я, царапая пол, осколки впивались в кожу, но я не чувствовала. – Это его вина! Империя... его империя... полна лжи!

Вихрь жара ворвался в комнату – Адан. Он материализовался из ниоткуда, его глаза горели, как янтарь в огне, лицо побелело от страха. Он оттолкнул стражников, опустился на колени, подхватил меня на руки, прижимая к груди. Его тепло обволокло, как плащ, но я вырвалась, била кулаком в плечо, крича сквозь слёзы, слова вырывались хрипом, полные ярости и боли:

– Это ты виноват! Ты! Император, дракон – как ты мог не знать? Дети голодают, спят в плесени, умирают от лихорадки, а ты здесь, в золоте, сидишь и ждёшь меня с ужином! Это бесчеловечно! Ты подонок, Адан! Подонок! Как ты можешь править так? Как ты можешь спать спокойно, зная, что твои подданные – дети! – гниют в нищете? Ты монстр! Ты хуже, чем я думала!

Слова лились потоком, я захлёбывалась слезами, била его в грудь слабеющими кулаками, но силы уходили, и я осела, стоя босыми ногами на осколках – кровь текла тонкими струйками, смешиваясь с пылью и обрывками ткани, но боль была далёкой, приглушённой.