Подонок, ты ещё пожалеешь

Часть 8

Несколько дней мысль о том, что Тимур прикрыл меня, никак не давала мне покоя. В моих глазах он сразу встал на несколько ступеней выше. Появилось чувство острой благодарности, никто и никогда не делал для меня чего-то подобного. Тем более Троянов! Мне казалось, что он на дух меня не выносит, а в итоге именно он пришел на выручку.

Неужели мои мечты о взрослом, крутом, справедливом старшем брате не такие уж фантастические?

Именно в тот момент я впервые осознала, что думать о нем как о "брате" мне неприятно. Это стало своего рода откровением.

Никогда до этого дня я не допускала мысли, что Тимур может понравиться мне как парень, я хотела подружиться с ним исключительно как с будущим свободным братом, но после этого его поступка он стал для меня своего рода принцем на белом коне.

Я вдруг совершенно неожиданно для самой себя начала краснеть встречаясь с ним глазами и смотреть на него совсем не сестринским взглядом.

Все это настолько тревожило меня, что я, за неимением собеседника, несколько раз в день делилась мыслями в своем дневнике, в который уже пару лет записывала все свои самые "страшные" секреты, которыми не могла поделиться вообще ни с кем, даже с лучшей подругой Зоей.

"Сегодня утром за завтраком он даже не взглянул на меня. Молча ел свою яичницу и запивал кофе. А мне кусок в горло не лез, почему-то так хотелось, чтобы посмотрел хотя бы раз. Но он доел и ушел, демонстрируя Лейле свою обиду за незаслуженное наказание. Это же не он позвал меня туда! Более того – он был против. Я чувствую себя кругом виноватой и хочу отблагодарить его хоть как-то, но не уверена, что ему нужна моя благодарность…

Кажется, что он люто меня ненавидит. Меня и папу, непонятно за что"

Озарение пришло неожиданно. Панкейки! Папа часто говорил, что у меня они получаются просто изумительные.

А если приготовить Тимуру целую стопку?

Налить в креманки джем, мед, шоколадную пасту. Я видела, с каким аппетитом он поглощал выпечку Лейлы, в том числе панкейки, а мои точно ничуть не хуже!

Я с огромным удовольствием принялась за дело и напекла без преувеличения лучшие оладьи в своей жизни – идеально круглые, воздушные, с потрясающим ароматом.

Красиво расставив все на подносе, аккуратно шагая по ступенькам поднялась наверх и застыла возле его комнаты. Было так волнительно, невероятно. Но я была уверена, что ему понравится. Возможно, он предложит мне вместе выпить чай, и мы наконец-то обсудим все, что произошло в тот вечер.

И, возможно, я все-таки узнаю, почему он сделал это ради меня…

Постучав в дверь, подождала ответа какое-то время. Затем, разгоняя волнение до небес, постучала снова.

Я точно знала, что он там, в своей комнате, что никуда не уходил. Да, была небольшая вероятность, что я пропустила его уход возясь на кухне, но она была крайне мала. На улице шел сильный ливень, вряд ли он пошел куда-то в такую погоду.

Он открыл дверь и выглядел при этом не слишком довольным. В черной широкой майке, джоггерах, с растрепанными чуть влажными после душа (или дождя?) волосами.

– Чего тебе? – в излюбленной манере резко спросил он, перекрывая своим телом вход в комнату.

Я ужасно засмущалась и буквально не могла найти себе места.

Никогда прежде я не ощущала себя так с ним рядом. Никогда не сбивалось настолько сильно дыхание и желание опустить взгляд не было таким невыносимым.

– Я тут панкейки напекла, – собрав всю свою волю в кулак, выдавила улыбку я. – Для тебя.

– Для меня?

– Ну да, – чертово смущение стало просто невыносимым. – В благодарность, что ты прикрыл меня перед отцом. Я действительно очень тебе благодарна, правда. Это было неожиданно... и очень приятно.

Он явно не ожидал от меня такого жеста и был крайне удивлен, я заметила по изменившемуся выражению лица. Оно словно стало мягче.

Опустив взгляд на поднос, критически рассмотрел результат моих трудов.

Я была уверена, что сейчас он пригласит меня к себе. Может быть даже чуть улыбнется или хотя бы поблагодарит.

И он действительно поблагодарил. А потом сделал то, что меня буквально убило.

– Спасибо за заботу, – сухо процедил он, снова надев привычную маску надменного подонка. – Но я такое не люблю.

Это было настолько неожиданно. Настолько неприятно и ошеломляюще… Словно ушат ледяной воды. Словно больная пощечина.

В горле встал тугой ком, а во рту стало сухо, как в пустыне.

Я застыла. Застыла как последняя дура, с этим подносом и никому не нужными панкейками.

– У тебя все? – спросил он. Я молча, глотая непролитые слезы, кивнула. – Тогда можешь идти.

Он отстранился, оставив небольшой зазор, тогда я смогла увидеть краешек его комнаты.

На кровати сидела та самая девчонка с пирсингом в губе и, болтая обтянутыми сетчатыми чулками ногами, с кривой ухмылкой все это время наблюдала за моим унижением.

Я будто полетела в пропасть, без обозримого дна и без страховки. И самое ужасное, было непонятно, что меня убило больше – его пренебрежение ко мне или осознание того, что у него в спальне сидит его девушка.

– Тогда я пойду, – прошептала я, все еще не сходя с места.

– Иди, – безразлично ответил он.

На мгновение мне показалось, что его взгляд чуточку смягчился, когда он увидел в моих глазах слезы. Я не сумела их сдержать. Не смогла! От чего испытала еще большее унижение, если такое в принципе было возможно.

Он мог бы принять мою выпечку хотя бы из вежливости. Потом сделать с ней, что угодно: спустить в унитаз, выбросить в окно, скормить ею свою мерзкую подружку!

Я проплакала весь вечер, закрывшись в своей комнате. Разумеется, к ненавистным панкейкам я сама даже не притронулась. Кажется, это блюдо навсегда будет вызывать во мне стойкое отвращение и напоминать об унижении, которое мне довелось испытать.

"Я просто хотела отблагодарить его! Хотела, чтобы ему понравилось. Я так старалась, а он!