Подробности подступающей жизни...

Часть вторая. Он так хотел поверить...

Часть вторая. ОН ТАК ХОТЕЛ ПОВЕРИТЬ…

…Надо что-нибудь чудесное написать.

Из письма Хорошей Девушки.

Вместо эпиграфа...

...По утренней лёгкой дороге пришла к нему Ассоль. Сидела на подоконнике, болтала в воздухе загорелыми ногами, разговаривала, спрашивала.

Как все Хорошие Девушки, а Ассоль, придуманная им, была, несомненно, очень Хорошей Девушкой, она любила разное, желала странного, скучала без приключений и чудес. Она рассказала усталому чародею немного своих, маленьких, смешных новостей, затем сказала, уже сожалея.

- Меня ждут, мне пора. - Подобрала ноги, перекидывая их через подоконник, перевернулась на месте, крутанулась на подоконнике и спрыгнула, оказавшись уже с другой стороны окна.

Но прежде чем Ассоль исчезла совсем, потерявшись среди его собственных, туманных и неясных фантазий. Чародей увидел рядом с ее хрупкой фигуркой не только силуэт спутника девушки, сдержанного аристократа, верного Графа Грэя, но и что - то ещё, не́что огромное, не страшное, но необъяснимое, что спускалось к девушке в мерцании алых парусов и шелесте шёлковых и блестящих невидимых крыл.

- Это - любовь, - решил чародей. - Это я увидел их любовь, любовь и взаимную привязанность, Очень Хорошей Девушки Ассоль и Графа Грэя. - Затем Чародей передумал и решил. - Нет. Для любви всегда нужны только двое: Мужчина и женщина создают Свои Отношения и выстраивают Собственную Любовь.

Чем становилось в его мыслях, памяти и душе́, то непонятное и громадное, что неожиданно привиделось ему, в отблесках алого шёлка, сияющих розовым светом парусов или громадных шёлковых крыл, чародей пока не знал. И очень болела его бедная голова, задавленная жарким, чугунным грузом воспаления, высокой температуры, бреда. И постоянно смешивались и путались его шероховатые, как наждак, очень тяжёлые и непонятные самому Чародею мысли.

Наверное, Чародей умирал и понимал о себе это.

В горячечном бреду его мысли всё больше и больше путались. Они становились шершавыми, шершавее и мучительнее, чем наждак. И такими навязчивыми, что повторялись они повторялись и влезали в больную голову.

Эти тяжёлые мысли сидели долго внутри больной и усталой головы. И рвали на части её оттого, что не успокаивались и требовали внимания.

Тогда сдавалось и уставало сердце. Оно возмущалось и билось о ребра быстро и часто, затем уставало и останавливало свой бег.

Чародей тогда задыхался и мучился. Но если Медицинская Сестра успевала прибежать или понять, она прибегала с блестящим шприцом, наполненным мутноватым раствором лекарства - камфары.

И вса́живала иглу со шприцом в почти уже ничего не чувствующее тело.

И Чародей вырывался из удушья и приходил в себя под расстроенное или рассерженное ворчание - пришёптывание Медицинской Сестры, что драгоценного лекарства, драгоценной камфары оставалось в больнице так мало!

Однажды, после особенно непонятного, но нельзя сказать, чтобы очень уж скверного сна, Чародей пришел в себя и понял, что смерть прошла мимо него, близко, но стороною...

В то утро вынесли пятерых, неподвижных закостеневших тел, унесённых за ночь из жизни и болезни в смерть, самой смертью и тифом. А он, Чародей, пока в больнице, в палате среди живых оставался и лежал, спасённый может быть, только лишь может быть, той скромной, туманной головкой, которая мерцала среди его бреда, показывалась на миг среди теней в тёмном углу, скользила по стене, затем проявлялась или показывалась у окна. А, может быть, всё это, все видения бывали только лишь бредом воспалённого, больного сознания?...

Теперь температура упала, и закончилась тифозная горячка. Так начиналось выздоровление, тяжелое и длительное, потому что слабый организм не мог бороться и не старался быстро выздоравливать.

Чародей уставал быстро. Впрочем, он вышел из бреда и получил теперь собственные, знакомые ему фамилию, имя и отчество.

Он помнил теперь их свои фамилию и имя, он их не любил. Но добросовестно отзывался, если его звала по фамилии или по имени Медицинская Санитарочка.

Он также не любил свою прошлую жизнь, тоскливую, грубую, скучную, но переменить её пока ещё тоже не мог.

И часто мечтал, потея от слабости холодным потом и лёжа на больничной койке, о жизни другой, яркой и интересной. Непонятные образы, чувства не мучили его больше так, как раньше, в мучительном и больном бреду.

Но было внутри него, сидело что - то, что рва́лось на волю и оставалось, что не высказывалось обычными словами: Обрывок внутри, осколок чего - то, неясное, больно́е ощущение и чувство, что он не сделал того нужного и важного, что ему обязательно нужно сделать...

Мужчины абсолютно ничего не знают и всегда очень мало о себе понимают, потому что всю жизнь учатся или всю жизнь сама жизнь учит их, что надо идти и делать всегда понятную, часто тяжёлую, но абсолютно правильную, известную с детства, мужскую работу...

Совсем недавно Александр Гриневский был болен тифом, сейчас болел невозможностью. Другой стороной грани этой тяжёлой и мучительной болезни - тифа, был бред, который, очень нечаянно, вытащил из глубины сознания те, неведомые раньше Александру Гриневскому возможности или потребности не только его лишь потребности, но и потребность всего остального мира и человечества в фантазии, грёзе и яркой, несбыточной мечте!

Александр Гриневский, по отцу поляк, урождённый польский шляхтич, вместе со своим благородным польским родом, настолько давно обедневший, что и не помнил никто уже в их благородном роду́, какой бывает жизнь не в богатстве, а в обычном доста́тке, Александр Гриневский лежал неподвижно на койке, страдая от недоедания и холода. Но если находил в себе силы размышлять, то не страдал от недостатков еды или других невозможностей, а обдумывал...

Продолжение следует, если успею уложиться в сроки конкурс - челленджа.

Часть третья. Он так хотел поверить... Продолжение и окончание.

...«Долговязый» (Гриневский или писатель Александр Грин) оказался неоценимым подпольным работником. Будучи сам когда - то матросом и совершив однажды дальнее плавание, он великолепно умел подходить к матросам. Он превосходно знал быт и психологию матросской массы и умел говорить с ней её языком.