Поэт и Муза

Каллиопа. Единая часть

ПОЭТ И МУЗА

КАЛЛИОПА

муза эпической поэзии, прекрасноголосая мать легендарного Орфея

Муза, о скиталица свечами веющей ночи кромешной,

В листьях запрятанной чернью белёсых свобод,

Дай мне то знание, как скоро останусь с собой наедине,

Как окажусь в теплоте всех тех прочих,

[5] Коль я найду причины для доныне несказанных слов?

В радостну гибель свою, во далёки походы,

Окон витражи я узрею во блестящих глазах

Храброго, сердцем сотни раз преданного.

Муза, назвавшись так именем, расскажи же мне дале,

[10] Что поджидает у входа во мрак не лишь только меня?

Единая часть

Про фестиваль Алконост, труппы бардов и работу сказателей

Фестиваль Алконост – от начала до конца задумка и выдумка ландэрцев. Ничего удивительного: как только их выперли-прогнали-они-сами-гордо-ушли из Норра Ландэр и сделали её просто Норрой, им пришлось скитаться от угла к углу и от дома к дому. Иногда от замка к замку, коль на то монета падала не ребром, а удачно загаданной стороной. Но так себя не прокормить же им, верно? Гулять по Гавани всякий горазд, вон, только выглянуть на улицы надо, сколько разъезжих купцов ходит, на лошадях рыцарей даже не странствующих скачет и жрецов путешествующих шастает. А бардов так вообще ещё больше, чем всех прочих. Чуть больше, чем аферистов с перевозными прилавками и пытающихся найти адекватных попутчиков ведьм.

Вот тогда-то, видно, после аналитического и критического взгляда на улицы, ушлым и довольно предприимчивым (это стоит принять за данность) ландэрцам пришла в голову блестящая во всех смыслах и помыслах идея: организовать нечто вроде бродячего цирка, но без мародёрства в сторону животных. Разве что в сторону людей.

И вот тогда-то дела у бродячих и неприкаянных отверженных Норрой пошли в гору. Мало того, что в каждом городе их приезд расценивался не просто, как появление временного, на пару-тройку дней развлечения, а как полноценный праздник! Почти что Закат Года или день рождения. Случается тоже раз в году и возвращается ой как не скоро. Может, на горизонте не маякнёт ещё лет пять или шесть. Бывало и так, что до самых далёких поселений Гавани, стелящихся у подходов к стенам Пустоты, фестиваль не доезжал лет десять или пятнадцать. Все двадцать тоже.

Поэтому люди сами ехали туда, куда стелилась дорога Алконост.

О, это стоит того, чтобы увидеть! Хоть одним глазком. Хоть краем глаза. Хоть подглядеть в щёлочку, хоть услышать далёкий, стократно перевранный слушок.

Но посетить – обязательно.

В городе – Юта не совсем была уверена, как он конкретно назывался, их за всё время было столько, что она потеряла им и счёт, и любые буквы, но это точно всё ещё было Амуритэ – царила любимейшая ею атмосфера. Атмосфера праздника и одного огромного сплошного выходного. У детей, как минимум, точно отменили занятия: они вместе с самыми младшими эмпусами, у которых едва начинали расти рожки, зато хвосты уже перестали закручиваться спиральками, носились между шумных, плотных толп, как маленькие воробьи, кричали не хуже уже порядком подвыпивших и уставших за несколько дней безудержного веселья взрослых и всё время пытались мелками на каменной кладке мостовых нарисовать себе классики. Когда не получалось сделать этого из-за множество мельтешащих ног, они начинали играть в салочки. Когда они играли в салочки, то в них начинали играть все подряд. Или хотя бы оглядываться по сторонам, стараясь понять, кто их тыкает в бока и гогоча уносится.

Между домами на толстых верёвках, нисколько ни бывших бельевыми, весели разноцветные треугольнички плотной узорчатой ткани. Местами с них свисали и фонари, что с наступлением весенней темноты зажгут с первыми звёздами, дабы народ не поотдавил друг другу ноги и не разругался по глупости, лбами стукнувшись в особо тёмном переулке, и чтобы уже протоптанные всеми тропы к отступлению были освещены даже в ночи, когда передвигаться станут не только на ногах, но и на руках и ползком.

Кажется, в тот день даже мелкие воришки успокоились и взяли себе отгул, оставив кошельки зазевавшихся горожан и дальше соблазнительно свисать с натянутых поясов. В пекарнях набирались достаточно длинные очереди для того, чтобы люди стояли каждый на голове соседа, а особо ловкие индивидуумы, уже упоминаемые, в общей суете всё же подкрадывали прямо с витрин песочное печенье с булками из слоёного теста – отдых отдыхом, а обед должен быть обязательно. В действительности, не люди они, что ли, чтоб ходить голодными, когда все вокруг сыты не только культурным воодушевлением, но и яствами с накрытых в пышных двориках столов?

Интереснее всего было, конечно, не там, где кормили – хотя, бесспорно, и там тоже было на что поглядеть, – а в самом центре города, где располагается особо большая площадь с искусно отделанным фонтаном с плюющимися тонкими струнами воды сиренами – гордость всякого особо старательного наместника. Там-то и стоит фестивальский караван с тележками и повозками, а вместе с ними их же увеселительные закутки и гигантская, наскоро и скоро построенная общими усилиями, зато прочная, как скала, сцена. Ландэрский казначей для всего своего многочисленно-крошечного племени уже сидел под чутким надзором более боевых товарищей и насчитывал собранную в последний день их пребывания в этом месте кассу. Услышать, правда, как монеты звонко стучат о деревянные стенки резного разляпистого ларца было до обидного сложно: на площади шум взлетал до небес, пугая птиц и попутно задевая ломкие крылья редких небесных кораблей. Но не от стонов разочарования был слышен тот галдёж, когда горожане проигрывали в особо лёгкой игре (игра всегда называлась «попытайся сэкономить и не поддаться навязчивым идеям»), или когда группа подростков начинала визжать при виде особо приятного глазу искусника, о котором слагают легенды лишь за тем, что он живёт и процветает, а лицо его на девяносто и девять процентов соответствует стандартам золотого сечения. Нет.