Поэт и Муза

Клио. Часть 1

КЛИО

муза истории, дарительница славы, тоскующая мать спартанского царевича Гиацинта

Давным-давно, в века минувших лет, когда за знаньем люди шли в походы,

Когда художники на брег выходили скопом за чайками в полёты,

Когда прекрасней не было весны в оттепелях подснежников и льдов,

Тогда воздвиг давным-давно волшебник древний грот.

Замок, скрытый от судьбы, от волненья, от войны,

Цветом белым изукрашен, а теперь – в красный лоскут тёртых стен,

Брегом дальним он делим, проход к нему неотдалим пересчётом досок гиблых места

Где ни счастья нет, ни песни.

Грозы рыщут над покровом,

Дом явился к нам из сна истомы.

Где волшебник? Пёстрый плащ?

Кто скрывается в стенах?

Как знать…

Часть 1

О рыцарях, о непроизносимых названиях оружия и о грозе

В пути ещё Юта то и дело перепроверяла висевший на крючке корсета приятно звеневший, лучше всяких колокольчиков из хрусталя и алмазных побрякушек в ювелирном магазине, до неприличного тяжёлый кошель, что отчасти отягощал её душу, а отчасти – сводил с ума от немого восторга мозг.

Ну и угораздило же её забыть об этом! Натурально дура, какая же дурында! Надо было ещё на той лестнице ловить ту Нехир с её мужем, всю её труппу, всё прочее скопище бардов и, главное, свою собственную труппу, пока они ещё были на Фестивале, за руки и ноги и неистово умолять их забрать ту часть их денег, что они и в этот раз отложили Юте в размере взымаемого налога – на сей раз ландэрского.

Никого из цеха не интересовали её публичные выступления на эту тему. То, что она буквально прорывалась с боем на сцену Амфитеатра Изящных Искусств в Аркадии, чтобы на весь ров взлетающих в высоту лавочек и скамеек провозгласить одно-единственное «Забудьте, прекратите и бросьте! Не нужны мне ваши грязные (эта часть заявления ей далась с особым трудом) деньги (и эта, впрочем, тоже)!», всё ещё, видно, никого не заставило задуматься. Все будто прослушали её пылкий выпад, причём коллективно, и всё равно продолжали гнуть свою линию так, словно она по меньшей мере состояла из красной нити, по большей – из жёлтого кирпича. Увидь барды такую дорожку, они бы Юту на неё пнули и по ней заставили идти, даже если бы она не хотела. А она бы хотела, как и всегда, но, как и всегда, делала бы вид, что вышагивать по ней ей чрезвычайно не хочется, и была бы в этом права: если чудо нашли другие, то оно причитается им, а не ей по какому-то там праву, которое было выведено только по причине пресловутой цеховой солидарности, которой Юта сама грешила направо и налево.

Юта тяжко вздохнула, и почтовая лошадка, под её боком спокойно лежавшая и тот же бок гревшая, в пример ей вздохнула так же грозно – но то только потому, что Лили также устала, как и её временная хозяйка.

Потрясавший полупустой бутылкой Эрих, лежавший на спине и закинувший ноги на развалившегося рядом с ним Атоматона, который доверчиво пыхтел и сопел носом совсем рядом с лицом рыцаря, чуть повернул голову и уставился со своего лежачего положения на Юту через всполохи костра, с треском полыхавшего между ими двумя. Он чуть нахмурился, но ровно настолько, насколько ему позволяла лень.

– Тебе всегда надо рисовать эти каракули у себя на лице? – Спросил Эрих, попутно поглаживая свободной рукой коня между ушей. Он ни за что не признался бы и не показал бы этого, но украдкой Юта видела и слышала то, как рыцарь нежно чмокает Атоматона в нос и не менее ласково его кличет Атомом.

Бард скривила губы и, раскинув руки с зажатыми в них зеркальцем и пушистой крошечной кисточкой, будто спрашивая у рыцаря в ответ «А ты как думаешь?», поглядела на Эриха сверху вниз.

– А ты как думаешь?

– Не знаю, – пожал плечами Эрих. Он поёрзал на разложенной под ним тунике, всё ещё закреплённой на его поясе. – Мне что так, что этак. Ни разу не видел женщин, которым действительно нужно было бы что-то замазывать. А вот мужиков – целую гору.

Юта поверила ему на слово. Шмидт, конечно, не подарок, но зато он на её счастье оказался куда сговорчивее, чем она предполагала изначально. Отталкиваясь от его поведения, периодической резкости и почти полного отсутствии манер, проявлявшихся внезапно только в присутствии народа и только в редких ситуациях, чьими постоянными исключениями служили только тавернщики и их завсегдатаи, бард смогла его-таки разговорить достаточно для того, чтобы он не хмыкал ей в ответ и не вкладывал в этот неопределённый звук и «да» и «нет».

А потому она ему снисходительно улыбнулась, хотя с его лежачей позиции это выглядело скорее как оскал разочарования, чем прямой знак одобрения. Поэтому-то он, похоже, и решил переменить своё положение на сидячее.

– Никогда не знаешь, когда тебе может понадобиться хороший макияж, – со знанием дела пояснила Юта, обращаясь вновь к карманному зеркальцу и кокетливо моргая красавице в его отражении. По меньшей мере то была герцогиня, не иначе. – Тем более если ты – бард, и публика ожидает от тебя красок и эмоций, а не заупокойных гимнов.