Поэт и Муза

Талия. Часть 2

ТАЛИЯ

муза идиллической поэзии и комедии, цветущая и процветающая, мать корибантов - вечно пляшущих служителей Великой Матери

…Пустынный двор той башни стал для молнии приютом,

Поле вечности скитаний для Бездны светлым утром.

Гром трепещет в небе и бурлит и вместе с тем грохочет

Варево клокочет и из облаков нити злобы точет.

Рыцарь вход нашёл и в него устремился враз стремглаво.

Конь под ним трепещет, но не от страха, а…

А от бывшего привала?

А… от жара?

Может быть.

Чудо – выдавить две строчки, но проклятие – когда эти две строчки кажутся сносными, но дальше этого не идут. Кажется, над этой балладой я буду сидеть ещё прилично долго. Эрих за это время успеет обзавестись новыми боевыми шрамами и впасть в деменцию. Когда приду – решит, что я его король, помиловавший своего рыцаря и разрешивший жениться на ненаглядной, но уже престарелой невесте.

Что же делать?..

Часть 2

Мимикрия мастера магичеств

Юта подозревала, что теперь всякий день будет находить причину думать о всяком событии как об очередном юбилее. Например: в конце первого дня путешествия она и маг разбили лагерь. Этот лагерь – их первый ночлег. Потом будет второй, пятый, десятый и двадцать пятый. Им не хватает только торта в несколько ярусов и свечек. Только бард сомневалась, что Ширкенгар снизойдёт до того, чтобы задуть хоть одну свечу, дабы тьма сподвигла скорейшее выполнение загаданного желания.

Впрочем, все эти сомнения – лишь недоказанная гипотеза. Аксиому пришлось добывать путём не совсем привычным для аксиомы.

Бард выразила свои подозрения вслух Ширкенгару.

Тот моментально развернулся, чтобы пойти за хворостом и сушняком. У них в распоряжении как раз оставалась четверть часа от силы до того, как Солнце полностью скроется за горизонтом, а Юта начнёт стенать о диком морозе, который для других, по справедливости, по коже бежит не мурашками, а очень относительно приятным покалыванием мошек и явно привлекательным пощипыванием летней прохлады.

– Тебе свечи задувать больше 200 раз нужно. За все пропущенные дни рождения, – напомнила магу вдогонку Юта. И, решив пошутить, зная, что в каждой шутке есть огромная доля чисто бардовской истины, добавила: – Помочь тебе я смогу разве что с тортами.

Атоматон пофыркал носом совсем рядом с ухом Юты. Бард притянула морду самого храброго и самого стойкого скакуна и чмокнула его в то место, которое не раздумывая назвала бы лошадиным эквивалентом щеки. Хоть кто-то её поддержал.

Все ночлеги, как зарождающийся нынешний, обещали быть скучными. При этом сегодня в первый раз, подобный прочим первым разам, Юта узнает, что её спутник думает о музыке. Это ей говорило так же много, как и отношение каждого отдельно взятого человека к животным и детям.

Если уж магу не нравится и музыка, то бард представить себе боялась, как же она будет общаться с ним в дальнейшем. Точно так же станет задирать нос, хмыкать, не моргать и смотреть на собеседника, полностью поворачивая к нему лицо. И говорить загадками. О, не стоит забывать про загадки!

Хотя бы место ночного привала было живописным. Не Плато Граси, – с ним сравниться трудно! –, но нечто получше. Чистейшее творение природы, какой воспеть всякому следующему поэту всё сложнее и труднее из-за красноречия и витиеватых од пастухам с пастушками всех поколений предыдущих.

Что делать? Сама Юта страдала хроническим интересом к облачно пышным овечкам и до треска в груди сентиментальным их же надсмотрщикам. Лощина, в которую она спустилась вместе с магом, ей позволила вновь окунуться на недолгие секунды в эту щемящую нежность. Лощины – лучшие подружки всех пастушков. И пастушек.

Куда ни кинь взор, везде зелень, темнеющая так же стремительно, как и бывшие воды океана, ставшие блеклым напоминанием о себе в отражении небес. Невысокие цветущие деревья на некрутых, спокойных склонах сползают к невпечатляющей ни широтой, ни глубиной долине. Та увивается вдаль, унося с собой засыпанные грудой белых каменьев сквозные невиданные проходы, слабенький, струящийся по капле ручеёк, из которого старательно пыталась испить Леди, и едва-едва видимые очертания тропок.

Рядом, почти над самой головой Юты, росли только гелиотропы. Их запах смешивался с веяньем травы, и был, если говорить о словесных усмотрениях барда, «ароматным в той же мере, в какой никогда не предстаёт ни город, ни даже море».

Если так подумать, то Юта всегда любила больше сельские пейзажи. Есть в них нечто умиротворённое. Стабильное.

Идиллическое, раз на то пошло.

Одно плохо: в полях, лугах и таких вот чрезмерно живописных лощинах нет лишь одной очень важной вещи. Фонарных столбов.

Нет. Так получается несколько важных вещей. Ведь не ещё каминов не хватает.