Поэт и Муза

Талия. Часть 4

ТАЛИЯ

муза идиллической поэзии и комедии, цветущая и процветающая, мать корибантов - вечно пляшущих служителей Великой Матери

… Горгульи окружали стены, как в садах потёмок скрылись тени,

Полки ломились от прикрас, от книг и разных самых фраз,

Стояли по углам треноги, а столья украшали пробы

Потёртый кров потухших стонов,

Да стёкла кафедральных окон.

Столп камня высился в средине,

И вёл он в башню на вершине.

Ключ не найти ни там, ни сям,

Но он ведь есть! И есть запал

Его искать. И рыцарь сразу

Приступил к поискам, алмазу.

Перо скрывало за собой

Не лишь письмо, не лишь любовь.

Казалось на вид оно обычно,

Сверкал лишь только в свете злычном.

Но оказался артефактом! Открытием за тайным шармом.

При мне он тайну там раскрыл.

Он средь гостей камертон открыл.

Им делать нечего: лишь звук

Тот издаёт, когда на слух

Воздействует, как птица пенья.

Эрих сказал: «Каково везенье!»

И им горгулью поразил,

И им же тайну новую открыл…

Часть 4

Приближающийся шторм

– Значит, профессор-магистр, ты учил детей магичить? Делал из маленьких, скучающих по дому и длинным переменам мальчишек будущий свет волшебства?

– ... Учил – громко сказано.

– Прошу меня простить, Ваше магистрейшество. Соизволяли учить?

– Это ближе.

За пределами Амуритэ лежала покрытая травой, подобно густой шерсти, долина. После шумных городов, похожих на картины в галерее зажиточного купца, непременно изображавших пышные леса и луга живописных видов, препятствием к глубине материка было бескрайнее, как сама Бездна, ничто. Переход Зар'е всегда становился для Юты точкой неизбежного склонения к меланхолии: ничего вокруг, кроме редких деревьев да едва ли достаточного для драматичного восхождения и окидывания томным взором просторов высоких холмов. Протоптанный большак был единственным ярко выраженным ориентиром на лице этого чересчур безмятежного места. Повторение практики поэтического сентиментализма в условиях отречения от декадентства и студенческого алкоголизма. Сплошное издевательство.

После того, как Юта с Ширкенгаром пару дней назад под самую ночь наконец-то выехала за пределы Ле'Травеси при легкой помощи Уотана, ее душа и на нынешний момент все еще трепетала в радостном волнении, словно в ушах все еще звучала музыка, а с тех пор, как ноги прекратили пляску, ее с рвением продолжило сердце. Бард всю дорогу тихонько напевала себе под нос, жалея, что ей приходится опираться о стремена, а не о землю, а пальцы сжимают поводья, а не лютню. Ничего, что она устала еще тогда. Ничего, что уставала от ежедневной езды еще больше. Она не чувствовала себя даже наполовину сонной в каждый озарённый прошедшим выступлением вечер.

Пропущенные вперед ею и магом странники исчезли вместе с дорогой, расползающейся в близлежащие маленькие поселения Гэтч – они появлялись то тут, то там вдоль большака среди холмов и в равнинах словно маяки на большой земле для тех, кто целыми долгими жаркими днями и душными ночами не видал ничего кроме пустыни долины. Но останавливаться в них, пока путь виден, они не стали. А как только путь пропал, уже не могли.

Юта, даже когда чиркнула спичкой и отправила её возгорать пламя в сложенный магом костёр, до сих пор оставалось страшно собой довольна, будто умудрилась расцеловать в обе щёки всех прелестных дам на званом вечере. А когда в очередной раз выхватила тетрадь из недр сумки и распахнула её на заложенной гелиотропами странице, почти что не думала ни о чём, кроме письма да костра. Пускай огонь полыхает так же ярко, как светятся мысли да помыслы барда! И в дороге, и при ночлеге она не могла перестать писать. Этому она посвящала все вечера.

Она прекратила растрезвонивать в уши мага все свои старенькие, глупые песенки. Прекратила посвящать его в фольклор особо примечательных поселений, чья история порой превосходила обилием неожиданных поворотом сюжета многие художественные книги и все тайны королевских семей. Вместо неё пели сверчки и редкие светлячки.

Эрих точно не останется без баллады. Рифма здесь, верное слово там. Эпитеты перестали убегать, метафоры больше не бились в истерике, стараясь предстать на бумаге в виде адекватном, а не в виде сравнения «любовь – как кровь, ибо заставляет она нас истекать и терять чувства, когда её ранят, и так же болит она, как и вырванное сердце», которое Юта к навязчивой думе своей постоянно помнила ещё с начальных музыкальных классов как пример того вида клише, которого стоит остерегаться куда больше, чем пасти пасторали остерегаться пастухам.