Поэт театральной педагогики

Поэт театральной педагогики

В 90-е годы Товстоногов все реже и реже стал появляться в институте. Когда он уезжал за границу ставить спектакли или был занят по другим причинам, он оставлял свой курс на попечение двух своих верных коллег – А. И. Кацмана И. Б. Малочевской, которые ревностно выполняли возложенные на них обязанности. Возвращение Товстоногова из дальних странствий всегда было событием не только для его курса, но и для всего института. Об одном таком дне, свидетелем которого я оказался, я и хочу рассказать.

О возвращение Товстоногова сообщалось за несколько дней вперед. Аудиторию драили до блеска. А. И. сам лично руководил генеральной уборкой. Делать это он умел и любил. В день приезда Гоги от группы выделялись два дозорных. Один дежурил на углу улиц Белинского и Моховой у церквушки святых Симеона и Анны, второй – у дверей института. Еще несколько гонцов маячили в районе центральной лестницы, в их обязанности входило с почетом встретить их руководителя курса.

В тот день я стоял в вестибюле института и наблюдал за суетой у дверей. Товстоногов ждали с минуты на минуту. Накануне просочилась секретная информация: Г. А. хотел перенести встречу с курсом на завтра, но Аркаша уговорил его заехать из аэропорта в институт, ссылаясь на то, что у него для Гоги есть приятный сюрприз. Дело в том, что впервые А. И. решил отказаться от традиционного студенческого капустника, которым они каждый раз встречали «блудного сына». На сей раз, Кацман решил удивить своего соратника и преподнести к его приезду досрочный зачет по режиссуре. Огромная доля в этой работе легла на хрупкие плечи И. Б. Малочевской, которая уже несколько лет работала вторым педагогом у Товстоногова. Много лет спустя, она напишет книгу «Режиссерская школа Товстоногова», в которой будет размышлять о собственном педагогическом опыте обучения и воспитания режиссеров, опыте, неотделимым от богатейшего наследия Г. А. Товстоногова. Внешне – хрупкая женщина она обладала сильной внутренней энергией и, когда надо, умела приспосабливаться к двум мастерам, не теряя своей педагогической индивидуальности. Однако в день приезда Товстоногова, И. Б. была на вторых ролях – парадом командовал Кацман.

Вычищенная до блеска аудитория была готова к встрече дорогого гостя. В метрах пяти от сценической площадки стоял стол, накрытый темно-зеленой скатертью. К нему были приставлены два стула и кресло. В центре стола стояла хрустальная ваза с конфетами «барбарис», любимым лакомством Г. А. и пепельница из темно- синего стекла.

Когда у церквушки появилась «Волга», первый дозорный незамедлительно дал отмашку и припустился вдогонку за машиной, чтобы успеть на зачет. У дверей главного входа в институт произошло активное движение. Раздались крики: «Едут! ». Несколько человек бросилось открывать тяжелую дверь. За ними потянулись зеваки. Две студентки с цветами, протискиваясь сквозь толпу, пытались выбраться на улицу. Гонец, прыгая через две ступеньки, понесся на второй этаж оповестить Кацмана о приезде Товстоногова. Тем временем огромная голова САМОГО уже появилась в проеме двери. Он входил в вестибюль c букетами цветов. ТОВСТОНОГОВ, окруженный толпой, продвинулся к лестнице, передал цветы студентке и стал подниматься наверх.

А у дверей аудитории уже стоял улыбающийся А. И. От нетерпения он вскинул вверх руки и маленькими шажками засеменил к Гоге. Коллеги, единомышленники и просто друзья крепко обнялись и троекратно расцеловались. Для полной картины не хватало только хлеба и соли. Наконец, Г. А. вошел в аудиторию, кивнул головой присутствующим и уселся в кресло. Полсотни пар глаз с любопытством следили за каждым его движением. Товстоногов выложил из кармана пиджака сигареты Мальборо и зажигалку, положил их на стол рядом с пепельницей, развернул «барбариску» и бросил ее в рот. Пока А. И. давал последние распоряжения, Товстоногов смотрел на площадку и о чем-то перешептывался с И. Б. Зачет начался после короткого вступительного слова Кацмана, который скорее обращался к Товстоногову, чем к сидящим в аудитории зрителям.

Студенты были перевозбуждены и лезли из кожи, чтобы угодить своему руководителю. В тот день они играли только для самого дорогого человека – ГЕОРГИЯ АЛЕКСАНДРОВИЧА, чем очень огорчали Кацмана. Он вертелся на стуле, морщился, что-то шипел себе под нос. Он понимал, что студенты вышли из под контроля и играли не так, как хотелось бы ему. Многие, зная горячий характер А. И, ожидали остановки зачета, но присутствие знаменитого режиссера удерживало его сделать это. У зрителей тоже сместился центр внимания с площадки на Товстоногова. Все присутствующие в аудитории как по команде смотрели не на сцену, а на театрального бога, сидящего за столом и мирно посасывающего конфетку.

Прошло много лет, но я не помню ни одной студенческой работы показанной на этом зачете, но зато помню, что делал Товстоногов в тот день. Он смотрел работы студентов без особого любопытства: не сопел и не крякал, как это случалось с ним, когда было интересно (хотя он внимательно смотрел на площадку). Закурил только один раз – курил с удовольствием. Нам, сидящим на том зачете, наблюдать за Товстоноговым было интереснее, чем за игрой студентов. А. И. понимал: затея с зачетом провалилась. Он мучительно искал выход из создавшегося положения. И нашел. После нескольких инсценировок А. И. стал чаще посматривать на Г. А. В паузе между очередным показом, он наклонился к Товстоногову и что-то зашептал ему. Г. А. кивнул головой. Кацман выбежал на середину площадки и обращаясь к аудитории объявил, что зачет придется остановить и перенести на следующий день по причине усталости Г. А. В классе наступила тишина. Г. А. встал, положил сигареты и зажигалку в карман, поблагодарил студентов и зрителей и в сопровождении Кацмана и Молачевской вышел из аудитории.

Для Кацмана Товстоногов был неприкасаемым авторитетом, и он не мыслил себе, что его можно подвести или более быть профессионально ущемленным перед ним. Я помню и другой урок, где картина была несколько иной, будничной. Обычно на таких уроках главенствовал Г. А. Со стороны это смотрелось, как если бы заведующий кафедры режиссуры принимает экзамен у своих младших коллег. В таком процессе случались обиды и даже споры с Товстоноговым. И. Б. больше слушала Г. А., почти всегда соглашалась, Кацман же горячился и доказывал свою правоту. Товстоногов как всегда был спокойным, курил свои любимые сигареты или посасывал конфетку. Он был терпелив и умел слушать. Когда стихали эмоциональные трели А. И, он тушил сигарету и произносил: «Успокойся, Аркаша». И объяснял своим коллегам в чем их ошибка. Аркаша с трудом сдерживался, но как только Гога замолкал, он снова кидался защищать свою позицию. А. И. был неисправимый спорщик. По этой причине часто урок затягивался на неопределенное время. Но, как всегда, в конечном счете, оказывался прав Г. А. После таких «экзаменов» А. И. и И. Б. выглядели побитыми и пристыженными, они чувствовали себя неловко перед студентами и понимали, что до САМОГО им еще далеко.