Поезд к сердцу

Глава 4. Голос лжи

Гудки в трубке сменились знакомым голосом — его голосом, но каким-то чужим, приглушённым шумом поезда и далёким гулом музыки на фоне. Сердце подпрыгнуло, как в те ночи, когда мы шептались часами, забыв о расстоянии. Новый телефон — купленный на вокзале за последние копейки, пока старый валялся разбитым в углу комнаты после той ссоры.

— Аня? Ты где? — спросил он, и в тоне скользнула нотка раздражения, маскируемая заботой. — Я же сказал не приезжать.

Я прижалась к стенке вагона, ладонь с телефоном вспотела. Вокруг посапывали пассажиры, за окном мелькали тёмные силуэты деревьев, а поезд стучал колёсами: тук-тук, тук-тук — как моё сердце, не знающее покоя.

— Я в поезде. Уже еду к тебе. Двадцать часов осталось, может, меньше. Слышишь? Всё наладится, увидишь. Прости меня... за всё. За то, что давила, за слёзы, за то, что не верила тебе сразу. Просто... я люблю тебя. Без тебя не могу.

Пауза повисла, тяжёлая, как дым в вагоне, пропитанном запахом чая и пота. Я услышала — не слова, а то, что за ними: лёгкий шорох простыней, приглушённый смешок на фоне, женский? Нет, показалось? Его дыхание участилось, голос стал ниже, виноватым, но с трещинкой — той самой, что выдаёт ложь. Я знала его интонации лучше своего голоса: когда он врёт друзьям о позднем возвращении, когда скрывает опоздание на свидание. Здесь то же — лёгкий надрыв в конце фразы, как будто репетировал перед зеркалом.

— Извиняться? Ань, глупая... Никого нет, клянусь. Просто устал от работы, от всего. Вернись, потом сам приеду. Не мучай себя зря.

Ложь. Она звенела в каждом слоге, как фальшивая струна на гитаре Димы. Крестик из сна качнулся перед глазами — мой подарок, оберег нашей любви. Слёзы жгли веки, но я выдавила, глотая ком в горле:

— Ладно. Увидимся. Целую.

Гудки оборвали связь, оставив эхо в ушах. Я сползла на нижнюю полку, свернулась калачиком, вагон качался, убаюкивая боль, но не заглушая её. Дима был прав? Нет, мой — верный. Должен быть. Или уже нет?

Прошло минут сорок — голод и слёзы высосали последние силы, оставив пустоту в желудке и душе. В коридоре зашаркали тяжёлые шаги, дверь купе скрипнула, впуская холодный сквозняк. Вошёл мужик лет сорока, коренастый, в оранжевом комбинезоне вахтовика, с лицом, изрытым морозом Севера и усталостью долгих вахт. Борода седая, спутанная, глаза добрые, но цепкие, как у человека, видавшего жизнь на излом. В руках термос и пачка доширака — лапши быстрого приготовления, которую он уже разводил кипятком из вагонного бойлера.

— Девчонка, не плачешь ли? — прогудел он низким голосом, усаживаясь напротив на край полки. — Я Серёга, с Севера, вахта кончилась, еду в Екб к семье. Услышал твой разговор по телефону... голосок дрожал. Чайку с лапшой? Соли побольше, перца — огонь, согреет душу и тело.

Я кивнула, не в силах выдавить слово, глаза ещё мокрые от слёз. Он ловко разломил доширак пополам, протянул миску — горячую, ароматную, с кусочками зелени и моркови из своего пакета. Первый нормальный кусок еды за сутки. Съела жадно, обжигаясь паром, слёзы капали прямо в лапшу, смешиваясь с соусом.

— Спасибо, — прошептала наконец, вытирая рот рукавом. — Звонил он... любимый. Врёт. По голосу поняла, как по нотам. Приеду — разберёмся, обниму, и всё забудется.

Серёга хмыкнул, помешивая свою порцию ложкой из пластика, взгляд стал серьёзным, как у отца, отчитывающего сына. За окном замелькали огни станции — Владимир, наверное, огни платформы мигали в темноте. Поезд замедлил ход, лязгнул сцепками буферов.

— Врёт, говоришь? А по глазам вижу — простишь, обнимешь, и поедешь дальше в эту трясину. Бабы такие: сердце разобьют в хлам, а ты цепляешься, как за последний шанс. Слышал я твой базар по телефону — "пауза", "усталость", а на фоне бабский шёпот и шорох постельного белья? Классика жанра, девчонка, сто раз видал. Моя история похожая, слушай внимательно, раз угостил — расскажу, чтоб неповадно было.

Он отхлебнул чаю из термоса, глаза потемнели, голос стал глуше, как северный ветер, завывающий в тундре. Откинулся назад, уставившись в потолок вагона, где лампочка мигала тускло.

— Было пять лет назад. Я — нефтяник, деньги рубил в тундре, дома раз в три месяца. Жена моя Маша, красавица, ждала меня месяцами, одна с детьми. Но тоска съедала, одиночество... Позвонил как-то ночью: "Слушай, родная, устал от всего". Она не выдержала — примчалась на первом вертолёте в мою тундру, простила на месте, обняла, плакала в плечо. Вернулись домой, вроде всё наладилось. А я... не удержался через месяц: другая баба в офисе, на моей смене, в моей койке. Простила? Конечно, простила — люблю же, думала, переболим. Стирала, готовила, улыбалась через силу. Но жить с этим... не смогла. Каждую ночь снилось: мои руки на той, её смех в нашей постели, дети спрашивают "папа, почему мама плачет?". Яд в сердце разъедал её изнутри, как ржавчина железо. Сон пропадал, аппетит, радость — всё ушло. Разводились через год — дети пострадали больше всего, она сломалась, ушла к матери. Теперь я один мотаюсь по вагонам, но легче, дышишь свободно. Нет этого камня на душе.

Серёга замолчал, ковырнул лапшу, потом поднял глаза, ткнул ложкой в мою сторону для убедительности.

— Слушай сюда, девчонка, мораль простая, как рельсы под поездом. Даже если простишь — этот яд никуда не денется. Будет жрать тебя по ночам, шептать "а вдруг снова?". Думаешь, супергерл ты? А супергерл не бегают за лжецами, они встают и уходят с гордо поднятой головой. Жить с предателем нельзя — это не жизнь, а медленная смерть души. Слезь на следующей станции, беги от греха подальше, пока не поздно. Выбирай себя, пока сердце цело. Поезд этот — не к нему, а к новой тебе. Думай, пока не поздно.

Его слова ударили, эхом отозвались в голове. Лапша остыла во рту, сон о крестике ожил ярко: чужие пальцы на его плечах, блеск золота над незнакомым лицом. Серёга встал, кивнул тяжело, похлопал по плечу — тяжёлая ладонь пахла мазутом и табаком.

— Ешь давай, набирайся сил. Не трать жизнь на фальшивку. Поезд — не конец света, а начало пути твоего.