Погасшие луны погибшего мира

Мэй. Глава 8, в которой рассказывается о том, как сложно бывает принять даже то, о чем не смел мечтать, и как легко вновь потерять это

Глава 8

В окно, выходящее в сад, было очень хорошо видно всех четверых собеседников: Эйверин’айт и фэйри Цветения, которая теперь занималась Айлу’эл’энди, Шеолан’эла и каэлин Мэй. С такого расстояния Калиад не мог расслышать, о чем они говорили. Да он и не собирался подслушивать, хоть никто из них не озаботился сплести полог, а ему ничего не стоило создать чары, что усилили бы звук голосов чисто для него. Но зачем, если он примерно представлял, о чем пойдет речь, что делает здесь Зирайа’айт и почему Шеол сначала зашел в сад по просьбе Эйверин’айт, а не пришел прямо к нему, как они договаривались.

Взгляд то и дело останавливался на каэлин Мэй. Догадка, в которую было странно верить, осознание того, на что он и не смел надеяться, раз за разом возвращала его мысли к недавней ночи, а потом в тот роковой день, к произошедшему так много лет назад, в другом мире.

Понять и осознать — не то же самое, что принять. И говорить об этом он не должен, не имеет права, ни с Эйверин, ни тем более с самой Мэй. Фэйри, отдающие дар последнего плетения своим умершим, верящие, что души их возвращаются, чтобы прожить новую жизнь, никогда не говорили вслух о своих догадках по поводу того, чью душу вернул Исток в том или ином из них. Нельзя сваливать груз прошлых дел, ошибок и связей на того, кто живет сейчас… Нельзя.

А если вдруг связь все же жива?

Умирающая каэлин позвала на помощь. Каким образом? Какую магию могла использовать та, которой по всеобщему убеждению магия была неподвластна? Или она позвала единственного, кто мог услышать ее зов и кто однажды его не услышал.

И это разрушило наложенное на него плетение. Сон памяти, вплетенный в его собственный узор, постепенно погружающий его в его же прошлое, чтобы оно поглотило его.

Как давно это случилось? Как давно он не ощущал настоящую ясность ума, как сейчас, и такую же ясность чувств? Когда пришли сны, терзающие его память и вызывающие это всепоглощающее чувство вины?

Вина никогда не исчезала из его души. Калиад хорошо помнил, как ждал еще в Эльлисаре, что однажды ивэль, которым он и Айрин’айт соединили свои души, призовет его следом за ней. Его начнут покидать силы, пока он сам не станет собственной тенью и не уйдет в поля Забвения. Но время шло, а Исток не торопился, лишь раз намекнув ему на то, что ивэль все же был, когда Калиад смог открыть путь из Эльлисара в этот мир, нарисованный мальчишкой, непонятно в каких снах его увидевшим.

Был Исход. Потом они строили Альвхайденгард на холодных островах и Бесплодном Бреге, как называли эти края люди. Искали общий язык с соседями, едва снова не вступили в конфликт после убийства послов… Тогда ему удалось остановить гнев фэйри, направленный против людей одним своим словом: фэйри не будут воевать в новом мире!

Дела, дела, дела… Он нужен был Альвхайденгарду, тем, для кого нашел спасение, своему Двору, всем, кто согласился стать его прямыми вассалами. И он жил…

А вера в то, что когда-то ивэль был сплетен, соединив души его и Айрин’айт на много-много жизней вперед, начала меркнуть.

Какой странный узор сплел Исток, отобрав отведенные им крохи времени в Эльлисаре, но вдруг, словно усовестившись, вернул ее, при этом все же насмехаясь над тем, кто стал файрином для всех фэйри Альвхайденгарда.

А Алин’юйт? Зря Шеолан’эл думает, что Калиад жалеет свою сестру, а потому не может заставить ее говорить. Нет. Он когда-то совершил ошибку, не обращая внимания на то, как и чем она живет, считая, что ни один член его семьи, ни один фэйри Двора Ночи не может быть настолько вероломен и… жалок в этом своем вероломстве. И в следующий раз он войдет в “железную комнату” и заставит свою сестру говорить, хоть и знает большую часть того, что услышит.

И все равно, оставался вопрос: как давно?

Семь лет назад некто, фэйри, обладающий как минимум одним талантом Двора Сумерек, убил Норвайн’эла и занял его место при Алин в Айлу’эл’энди.

Семь лет назад Линта’эл, вернувшись в Альвхайденгард, попытался в чем-то обвинить Алин’юйт, требовал разговора под нитью правды, говорил, что она делает нечто способное навсегда разрушить отношения с людским королевством.

Она согласилась отвечать, но если вопросы будет задавать Калиад. А дальше… он очень смутно помнил, о чем говорил с ней, почему решил, будто младший брат пытался ее оклеветать, и как в голове засела мысль, что Линта’эл сбежал, опасаясь… чего?

Линта’эл, отправившийся ко Двору Осени, чтобы договориться, и спокойно принявший наказание за то, что сделал, проведший отряд в погибающий Аурелис и сам прошедший весь путь с Вальтар’элом и воинами Двора Мглы, сбежал, чего-то испугавшись?

Калиад чувствовал ярость лишь оттого, что ни разу не задумался, насколько подобное нелогично и невозможно. И потому что понял это даже не сразу после того, как плетение сна памяти было разрушено.

Он снова посмотрел на сад. Каэлин Мэй шла к входу в Сиян’эл’энди, к лестнице, что вела к ее покоям, а за ней, не сильно прячась, шурша листвой и оставляя мокрый след на дорожке, следовал кельпи, которого она, по всей видимости, не замечала.

Никто не должен внезапно получить груз ответственности из жизни, которую он даже не помнит. А что насчет благодарности в этой жизни? За то, что ее крик о помощи разбудил его, вырвав из болезненного убивающего сна, и за то, что вернула ему его самого, совершенно не понимая, как спасла его.