Погода на завтра

В детской

Она часто говорила ему: вот станем старыми, купим домик у реки, уедем из города навсегда…  Это была наивная, смешная мечта, вечная присказка (оба знали, что возможность уехать представиться вряд ли), прибаутка даже, но такая светлая. Им нравилось лежать рядом, взявшись за руки, и обсуждать, какого цвета будут обои в их домике, и что они посадят в саду. Они не собирались разводить настоящий огород, так, самый минимум: редиска, лук, укроп, росший в их краях как сорняк, - и непременно яблони.

Никакого хозяйства: может быть, только кот, уютно мурлыкающий у печки. Им самим было смешно от банальности и избитости своей мечты, но отказаться от нее было невозможно. Образ маленькой тихой избушки в их вечных переездах-скитаниях по новостройкам казался необыкновенно привлекательным. 

- Что, Леленька, загрустила, - говорил он, когда она полумертвой от усталости возвращалась с работы. - Ну не хмурься ты так… Я тебе чайку сделаю. Будешь?

И она благодарно кивала, и едва не плакала от счастья, когда он наливал ей горячего крепкого чаю. И отходила понемногу, ощущая, как постепенно, медленно-медленно перестают гудеть ноги, оживают руки, и уже не ломит шею и плечи, и вливается тепло в кровь - это были, наверное, самые прекрасные минуты за день…

Она очень его любила, но больше всего, даже больше их согревающих в холод, как изумруд, драгоценных ночей, она любила этот чай – первый знак, первое приветствие дома.

Чужие, всегда чьи-то чужие (у них поздно появилось свое жилье, лет восемь они мыкались по съемным квартирам) стены становились вдруг знакомыми и родными. И казалось, это и есть их долгожданный домик у реки, их спасение, их тихая гавань в бурю…

Замечательно, конечно, что работа у него заканчивалась как раз на полтора часа раньше ее. Это спасало: она и представить не могла, что вернется когда-нибудь в холодную неласковую квартиру, и никто ей не скажет "что грустишь, Леленька" и не предложит горячего чаю. Это был бы, наверное, ужас. 

Но такого никогда не случалось.

 Раньше.

…Вообще между ними была не страсть, воспеваемая в кино и дамских романах, но тихая, осторожная нежность; быть может, еще и потому, что оба никогда не отличались завидным здоровьем, и заботиться друг о друге в болезнь и преддверие болезни им было не ново и даже привычно.

А кроме того, ведь у них не было детей.

Каждый был другому ребенком – единственным, долгожданным, чаянным, а оттого балованным и несказанно любимым.

И они любили покупать друг другу игрушки – дорогие, красивые – и не было большего счастья, чем видеть озаренное восторгом лицо любимого человека.

На двенадцатом году их совместной жизни случилась беда.

Это была обыкновенная, банальная и, в общем-то, пошлая беда, но банальность и пошлость ее воспринимались как-то отстраненно, каким-то по странному недоразумению продолжавшим функционировать участком мозга - тем участком, что не был ошарашен и дезориентирован пришедшей бедой.

Ее звали Алина, она была молодая, красивая – восемнадцать лет! – рыжая и кудрявая. И ей было плевать, кто в их паре ребенок и какие обои будут в их домике у реки.

Она была сама жизнь – волнующаяся, активная, нерефлексирующая и не терпящая безучастного созерцания.  

Китайцы утверждают, что если долго сидеть у реки, рано или поздно увидишь труп врага, проплывающий мимо… 

Она была категорически не согласна с китайцами.

Черт знает чем приворожил ее старый интеллигентный очкарик, снимавшей с женой дачу по соседству. Но вышло так, что в то злополучное лето сделать очкарика своим любовником стало для Алины главной целью и главным смыслом всего существования.

Это было какое-то помешательство, какой-то бред – для всех троих.

Сначала та, которую называли в порыве ласки и нежности Леленькой, просто не могла поверить в случившееся. Этого не могло быть, это была просто чушь, и она отказывалась понять, чем может привлекать такую как Алина ее дорогой ребенок – безусловно, лучший из детей – но все же никак не дотягивающий до статуса супермена на холеном металлическом байке.   Это была невозможная несостыковка, роковое несовпадение типов, и она, по роду деятельности обладавшая скорее аналитическим складом ума, оказалась в полной растерянности перед надвинувшимся испытанием.

Когда требовалось не раздумывать ни часу, она пребывала в полной прострации.

Когда необходимы были самые решительные действия, она могла констатировать только поразительный ступор, в который впадала и полную отключку мозгов, которыми так гордилась.

В момент, когда нужно было хватать дорогого ребенка за шиворот и тащить изо всех сил из подступавшего омута, она не нашла ничего лучше, чем прошептать "это твое дело, я не буду вмешиваться" и удалиться со сцены…

А, что и говорить! Она совершила все мыслимые и немыслимые ошибки, совершенно не готовая к тому, что должно было произойти, и самое ужасное, что, перебирая все произошедшее впоследствии, прекрасно это понимала. Винить кроме себя было некого.

Привычка к компромиссам и толерантности сыграла с ней дурную шутку.

Как же могла она, такая умная, заботливая и нежная мама, дать добро на свершившееся въяве безумие!