Погоня за золотом. Стать ближе к врагу

Глава 1. Разговоры, горькие нотки, планы.

Англия, Ист-Энд, 1898-ой год

– Очень смешно, Эд, ну ты этот ботинок ему ещё на голову надень, он же уже понял, что ты был прав, – хохоча, сказала я своему другу, когда тот с довольством демонстрировал Люку, самому младшему из нашей компании, плод своего труда: отполированный до блеска кожаный ботинок.

– А может и надену. Чтоб наверняка осознал разницу и больше не обесценивал мою работу! – суровым взглядом серых глаз Эдвард метнул молнию в Люка, тот же, как ни в чём не бывало, продолжал трапезу, не обращая внимания на недовольство взрослого.

Усевшись за стол, Эд облокотился о него локтями и тоже принялся есть.

В тот вечер в арендуемом нами жилище типа «вагончик» со скошенной крышей на улице Бэкон-Стрит на первом этаже дома мы общались и ужинали. Одна Роуз оставалась молчаливой, не принимала участие в разговоре.

– Сейчас Роуз вас рассудит, как всегда. Да? – сказала я, пытаясь вовлечь подругу в происходящее.

С начала дня у неё плохое настроение, я сразу заметила это, однако выяснить причину так и не смогла. Кажется, что задеть её могло что угодно, даже неосторожно брошенное слово, и настроение её часто менялось. Возможно, поссорилась с бабушкой? Это её единственный близкий человек, которому мы вчетвером стараемся помогать: то лекарства занесём, то продукты, то с уборкой поможем.

– Люк всё понимает. – Роуз водила ложкой по гороховой кашице, хлопая пушистыми ресницами. – А ты, Эдвард, больно обидчив, не обращал бы внимания. Мы твою работу ценим. Но основной заработок у нас приходится... – Она похлопала по карманам старенькой куртки, которая была ей не по размеру. – Вот на это. – Затем выложила на стол две небольшие вещицы: золотой тоненький браслет и один шёлковый платок. – Я на рынке была утром.

– Отлично. – Закивал Люк, заканчивая есть, и взял браслет, стал рассматривать его.

– Зато я делаю хоть что-то полезное и каждый день, – горделиво произнёс Эд. – Была б у меня моя мастерская, да ещё в Уэст-Энде, серьёзно занялся бы ремонтом обуви, мы бы с вами проблем не знали. А так приходится здесь на улице в любую погоду стоять, как мальчишке маленькому, и предлагать чистку обуви. Мальчишки-то всё и заняли, ко мне джентльмены, приезжающие в Ист-Энд поглазеть на нашу жизнь или лишние деньги по фондам раздать, обращаются раз в десятилетие.

– Сколько ж ты живёшь тогда на этой планете, – шутливо пробормотал себе под нос Люк.

– Значит, начнём копить на твою мастерскую, – безразлично произнесла Роуз, затем отодвинула тарелку. – Не хочу ничего есть. Возможно, я простудилась, – и поднялась из-за стола. – Всем доброй ночи.

– Доброй, – произнесли мы в унисон.

Роуз, взмахнув хвостом тёмно-русых волос, развернулась и ушла в нашу общую комнату, которая была посередине и которую нам благородно уступили Люк с Эдвардом. Там стояла довольно большая кровать, на которой мы с ней спали вместе, слева от двери стоял шкафчик, на подоконнике лампа, цветок в горшке, который поливала только Роуз. Во второй комнате, вернее, чулане, самом дальнем и холодном, по очереди ночевали Эдвард и Люк, четвёртое спальное место подготавливалось каждую ночь на кухне, там же стояла угольная печка, на которой мы готовили или разогревали еду. За водой ходили на улицу, там была общая колонка.

За такое жильё мы платили семь шиллингов в неделю, и это всё ещё было дорого для нас. Ведь и работа у нас была не из простых.

И хотя смертная казнь за кражи давно отменена, безнаказанным при ловле на таком преступлении было всё равно не уйти, любого из нас могли посадить на два года или отправить на каторгу года на три. Поэтому приходилось действовать с крайней осторожностью как во время кражи, так и после, с вещью в руках.

Более дешёвые украшения, похожие друг на друга, найденные или украденные, по понедельникам мы сдавали в ломбард, либо навсегда прощались с вещицами, либо через время выкупали их обратно. Шёлк и драгоценные камни Люк продавал скупщику, работающему в своей же антикварной лавке. Цена, которую скупщик был готов отдать за принесённые ему вещи, почти всегда не соответствовала истинной их стоимости, поэтому доверия к нему было мало и золото, которое попадалось нам и без того редко, ему отдавать не хотелось. Но делать это приходилось, другого способа сбывать вещи пока не нашлось.

В голодные недели нас выручали соседи со второго этажа, мы отлично ладили с ними, а когда те при надобности обращались к нам, мы, конечно, помогали в ответ. Роуз, например, присматривала за цветами, когда жильцы уезжали на заработки, я в дождливую погоду заглядывала к ним, поднимаясь по узкой деревянной лестнице из такого же узкого общего коридора и проверяла потолки, чтобы в случае протечки крыши хотя бы подставить вёдра, а после начать искать объявления мастеров. Живя в столь гнетущих условиях, и с соседями, и друг с другом мы сплочались с каждым днём всё сильнее. По-другому никак.

– Что это с ней? – спросил Эд, когда Роуз ушла.

– Может, кто-то её обидел? – предположил Люк.

– Нас всех давно обидели. Жизнь с этим прекрасно справилась, – сказала я, добавляя нотку пессимизма, присущего мне. – Именно поэтому совесть уже не мучает нас.

– Не начинай, Эллен, – Эдвард качнул головой. – Будет и у нас когда-то праздник.

– Надеюсь, – хмыкнула я, а по правде совершенно не верила в слова друга. Эта горечь словно присутствовала в каждом моём действии, сопровождала все мои мысли, иногда лёгкая, иногда более ощутимая, но она не отпускала меня.

Мы с Эдвардом росли в приюте, и вышли оттуда четыре года назад, будучи пятнадцатилетними подростками с одинаковой пустотой в душе. Если бы во время одной из самых страшных зим Лондона, стужи, мы с Эдом серьёзно не заболели, нас бы выставили за двери ещё в четырнадцать, и я не уверена, что мы бы смогли выжить в такой холод.

Меня хотели отправить работать в частный дом, Эдварда в пекарню, но мы единогласно решили продолжать держаться вместе, хоть и совсем не знали, куда идти. Следующие годы мы перебивались, как могли, копеечные работы вытягивали все наши силы, мы то подметали улицы, то расчищали снег, то мыли окна, то раздавали газеты, всё за скромную плату, а после тяжёлого дня оставались в грязных ночлежках, чтобы затем каждый следующий день повторял сценарий предыдущего. И я держала себя в руках только благодаря Эдварду, пока не поняла, что больше так жить не могу.