Погост 1. I

Погост 1.I

I

 

Как бы это не смешно звучало, но на кладбище я попал по собственной, неукоснительной, неблагочестивой и трусливой воле, но главное вовремя и не как некоторые – вперед ногами. С самого рождения люди мне все твердили и ежесекундно повторяли, что я слишком отвратительно питаюсь, что слишком тощ, бледен и не здоров на первый взгляд, а сколько шуточек пришлось выслушать, о первых порывах ветра, которые в любой миг могут унести тростинку, вроде меня, в какие-нибудь далекие теплые страны, вообще ни счесть. Но раз уж пошли такие белендрясы с бельмесами – буду кроток, степенен и предельно правдив (хотя какие люди в наше время бывают честны до известной степени? правильно, никакие, они никогда не были искренны, но к черту!), а посему придется следовать порядку. Порядок должен быть во всем и всегда, в данном случае он должен служить великому действию сопоставления, что было изначально и во что вылилось в итоге (логика безумная ты падаль!). В родительском же доме, где мне учудилось провести свое категорически безумное и неблагонадежное детство,  никакого порядка не было в помине, сплошная энтропия и хаос; потому-то мой папаша и сбежал на другой край света, подальше от моего умирающего, бьющегося в последних предсмертных конвульсиях, семейства интриганок и в высшей степени темных женщин, и в этом я его совсем не виню, сам к счастью позорно удалился. Он, верно, был мужчина не из слабых, раз смог прожить под одной крыше в гнездовье злющих гарпий столько лет. Сколько? Года четыре, может статься не вру, маман не очень расположена распространяется о нем, боясь свою прародительницу, а вот она, та самая прародительница, моя бабуленька, Полина Григорьевна, частенько повторяла всякие унижения, колкости, и сотни всевозможных гадких проклятий по отношению к отцу; много позже, уже, когда память о беглеце угасла почти полностью, часто приговаривала, смеясь и стреляя ехидными взглядами, что тот якобы утонул, бултыхнувшись в пьяном угаре с крутого берега в городскую речку и попав в тихий омут еще, когда я был в пеленках; с этим я, конечно, готов был поспорить – в ней, не в реке, а бабушке, всегда бродило незримое количество зловонного вранья, так что неизвестно, что, в сущности, вышло на самом деле. В более ранние же годы она в особенности обожала упоминания его наивеликолейпнешего носа или, как цедила сквозь коричневые, гнилые огарки зубов, Корпатского шнобеля, торчащего из-под кривой полы дырявой шляпы, которую он напяливал везде, даже в церкви не снимал («культуры ни на грамм»), однако, это все беспочвенная ложь. По фотографии, той единственной, что хранила маман среди вороха документов и папок у себя в шкафу, и не скажешь, самый обычный нос. Да и отец, и сама она выглядели на ней довольно спокойными, молодыми, живыми, возможно, в какой-то степени трогательными. Старый, мятый снимок, поблекший и почти выцветший: они и еще множество разных молодых людей на отдыхе, в походе, не буду исключать, что все происходило по Советскому госту и… но опять-таки к порядку! Слишком много словес, которые я бы хотел выразить – сам не знаю из каких соображений мне такое нужно, но все-таки они безудержно лезут; лезут и лезут, следственно перекрывают одно другое, набрасываются первое на третье, второе на пятое, не дают возможность правильно выразиться. Спасенья от них нет – как бы моя история не произвела апломб и не привела к  явным порывам смеха.

Начну сначала и в более глубокомысленной форме. Родился я, Лигген Йорген и в наибольшей степени подходящее отчество – Александрович, в среднего масштаба городке Н-Н, в дремучем семействе, корнями восходящим к Дании, так что чистокровным русским я считаться не смею, к тому же бабуленька, всячески и постоянно повторяла и разъясняла мне данный нюанс. Я, прямо прорицаю, как она не может намолиться на свое европейское происхождение (жаль, только невозможно врет, муж ее, мой дед, Ларс Лигген, и правда выходец из Ольборга, она же родилась, выросла здесь в России, и никогда не покидала границ нашего беспечного городка, но для шарму не жаль и чуточку приврать). Несколько раз, кстати, я пытался разъяснить это противоречие и натыкался на стену злобы, презрения, чаще истеричных криков и реже молчаливого игнорирования моих вопросов мимо ушей. Нет, я просто не могу успокоиться и не закричать: «Не врите бабуленька, хотя бы самой себе, не какая вы не буржуа европейская с тонким воспитанием, а обычная русская женщина и ничего более!». И все же… все же, вероятность того, что вот в эту самую минуту под чашечку чая, губы Полины Григорьевны спокойно, не без восхваления, цедят о своих великолепных генах, беспринципна велика.

Я, например, никогда не был в состоянии понять существенность своего происхождения – оно не имеет никакого особого смысла, только, если у предшественников не было наследственных физических или психологических недугов, которые вздумают не в положенную минуту некрасиво и не по-джентельменски дать о себе знать; также я очень пострадал от последствий моих нелогичных инициалов, и из-за тех же причин, любимым внуком оказаться ко всему не мог. В самые ранние года, припоминается мне, бабуленька очень часто сидела со мной наедине, рассказывая с пеленой мечтательной радости на блеклых серых, странно блестящих глазах о дальних местах. Это, конечно, лишь далекая-далекая блеклая картинка в уголке сознания, то есть не ясно происходило это в самом деле и не выдумал ли я это, однако, она бывало укачивала меня на руках и учила примерному поведению, хорошим манерам, а мне же хотелось галдеть и носится, сломя голову по улице или хоть бы по комнатам. Прямо напротив кресла, где Полина Григорьевна сидела со мной, находилось окно, в которое я смотрел непонимающе и куда попеременно светило солнышко, отчего я весь морщился и щурился. Я смотрел туда завороженно, кажется, была весна, там за стеклом: жили люди, ходили по своим делам, росли, зеленели деревья, летали птички, ездили машины, там было так интересно, весело, слишком необъятно и по-детски непонятно (но вот он я предположительно вырос, а понятнее так и не стало, стало еще запущеннее и сумбурнее; забавно, да так смешно, что смеюсь со своими подопечными, отхаркивая скользких и влажных земляных червей с комьями отсырелой земли). Каждая такая посиделка с бабуленькой из-за моего неусидчивого образа жизни обычно кончалась небольшой взбучкой, меня били заправленной друг в друга парой носок. Не больно, должен признать, но до крайности обидно. Я ревел от негодования, собственной слабости и пытался вырваться, избиение становилось напористее. Я видел, как менялись ее страшные глаза, они заполнялись нечеловеческой ледяной ненавистью, до сих пор периодически в голове всплывает этот взгляд, вспыхивает знание, что за ним может скрываться и по всему телу пробегает страх с мурашками. Иногда, я успокаивался и в ужасе затихал, пока кто-нибудь другой из домочадцев не вернется домой, но бывали случаи, когда я по непонятным мне самому причинам, всячески пытался навредить себе. Несколько раз я расшибал свою маленькую головку об деревянные углы. Страннее всего другое, я прекрасно помню, что это было действия не чьих-то посторонних рук, не Полины Григорьевны в частности, а именно моих собственных. Резкое движение, слезы, но при том при всем, после самоличной экзекуции, когда набухала шишка, боль застилала глаза и реже горячая кровь текла по лицу, она, эта чудовищная и высушенная женщина в черном, как-то странно (вот, что точно могло показаться) улыбалась своими тонкими сухими губами. Затем еще более спокойно меня отводили за руку или в ванную или на кухню и оказывали неприятную механическую и неживую первую помощь. Что до дальнейших развитий событий, то тут еще проще. Если, вдруг кто-то задавался вопросом, почему у меня побои, бабуленька лишь разводила руками и в грубой форме описывала, какой я нерасторопный, неуклюжий и непослушный мальчишка, что было справедливой истинной – я сам себя истязал и никто не повинен в моем головокружении или еще каком секундном помутнении.



Роман Снобский

Отредактировано: 25.07.2017

Добавить в библиотеку


Пожаловаться