Погост 4. I I I

Погост 4. I I I

Общительный водитель высадил меня перед офисом Ново-Ворьховки, потому что звонить заранее и спрашивать, где проходит праздник, я категорически воспротивился. Все окна в здании были темны. Я прошелся по пустынной улице взад-вперед, в нерешительности набрать Ваксиной. Тут было сразу несколько причин. Первым и главным, конечно, не хотелось звонить именно ей, слышать ее голос, как издевательски она посмеется надо мной, съязвит, скорее всего, унизит, а вызывать Петра Васильевича было не с руки, не в тех мы отношениях. Второе, что тоже немало важно, мне думалось, что раз уж я отказался от первого приглашения, то выходило, что я напрашиваюсь, трачу чужое время и выгляжу попрошайкой. И не сиделось мне дома? В волнении  и сомнениях я прошел пару улиц в сторону, заплутал во двориках. В этом районе все дома были серые, старые, уродливые и безвкусные. Казалось, многие были пусты и бесхозны. Непонятное запустение витало невидимым, липким сгустком над всем и угнетало. Темные в трещинах карнизы, захламленные, невзрачные балконы, реденькие оконца то черные, то светящиеся; кое-где виднелся свет гирлянд, красные, синие, зеленые лампочки, блекло-синее или отдающее фиолетовым мигание телевизора на потолке; редкий безликий прохожий мелькал сутулой тенью и везде гул взрывающегося салюта вдалеке, за горизонтом, в другом мире. Я набрался смелости и набрал Кристине Андреевне и на удивление услышал благосклонный, радостный, чуть хмельной голос с легкой хрипотцой. Она выдала сразу несколько резвых фраз, что огорчилась, узнав о моем отказе приехать на празднество, что слишком скучает по моему дуралейству и безмерно рада этому звонку. Ваксину кто-то отвлек от телефона, и та прикрыла микрофон ладонью. Сквозь неприятные шуршания, отголоски музыки, я, морщась, слышал быстрый невнятный диалог. Когда она снова начала говорить, голос у нее изменился, стал какой-то слишком торжественный, воодушевленный, еще более ласковый (определенно что-то замысливший), который переспросил, по какому поводу звоню и точно ли я не в состоянии приехать на праздник. Мутные подозрения охватили меня от этого слащавого и приторного гласа, нечто неприятное, сулящее новые проблемы, я растерялся, смутился и замямлил. Кристина Андреевна уговорила меня, а я не сопротивлялся, и подсказала верный адрес ресторана. Я отправился туда и очутился в нужном месте, через добрых полчаса. Весь промерз, так как шел пешком. По дороге еще сильнее извелся, изтормошился, взбаламутился, мне не давало покоя, претила мысль, очутиться там со всеми, как они встретят дальнего, незнакомого сторожа, того человека, которого вроде бы знают, вполуха слышали, видели мельком, но которого с тем же оголтелым успехом не признают рядом – чужого; одновременно с этим не хотелось возвращаться, хоть зуб на горе чеши, сегодня я от неизвестных побуждений нуждался в обществе. Эта двусмысленность, противоречивое видимое знакомство и желание общения не давали покоя. Было еще кое-что, возможно, некто, кто сильнее пузырил кипятком мою прозрачную кровь по телу, маленький, цепкий гвоздь, который я всячески подавлял и избегал напороться, чтобы не подхватить не дай Чернобог столбняка – это была, конечно же, Надежда. Вот ее я боялся пуще всего прочего: ни Ваксина со своими странностями и отрицательностью; ни Альберт с Эдиком; ни хитрый, распущенный Сквозняков – никто не страшил и будоражил меня так беспощадно и критически. Я чувствовал самый, что ни есть стыд, как он тяжело ворочается во мне, вызывает противный озноб во всем теле, холодную испарину на лбу, в горле першило и саднило, но это я готов был отнести к простудному. От той же испарины я, кажется, и свалюсь с гадким вирусом со дня на день и издохну в своей пустой комнатенки, в далеком-далеком домике на задворках некрополя, среди бракованных гробов и надгробных камней. Однако, не успел заболеть, а уже ною и стону по смерти, глупый-глупый, однобокий и хромоногий человечишко.

В дверях ресторана, над которыми ярко пестрели буквы названия заведения, красные, квадратные символы, сложившиеся в имя древней воровки золотых рун –  «Медея»; я продолжал стоять, не в силах решиться пройти внутрь, наверно, так и не осмелился бы войти, если бы меня резко не затащил туда Эдик, вышедший перекурить на свежем, зимнем воздухе. Он встретил меня целым гвалтом радостных, непонятных, пьяных тирад, провел мимо гардероба, через заполненный первый этаж к лестнице и проводил на второй, арендованный по случаю праздника. Передо мной предстал небольшой, украшенный по-новогоднему зал с квадратными колонами, теснящимися ближе к стенам. Играла музыка, и чувствовалось общее праздничное веселье. Чуть левее от центра длинный стол весь захламленный остатками банкета: полупустые салатницы, блюда с остывшими остатками еды, остывшее горячее, грязные тарелки, объедки, мятые салфетки, откупоренные бутылки, недопитые бокалы. Некоторые люди, разбившись на маленькие компании по два-три человека, сидели, скрытно и с жаром разговаривали между собой, усердно махая руками и размашисто жестикулируя. Правее в свободной площади зала, перед небольшой сценой, где рядом с рябившей, огромной елкой человек в огромных наушниках жокейничал над пультом, управляя ритмами, танцевали с удалым задором, приправленным алкогольным угаром во вспышках стробоскопов и искр, прыгающих по стенам и разгоряченным, возбужденным лицам. Я потерялся, захотелось развернуться, быстрее убежать долой, исчезнуть, чтобы никто не успел заметить моего присутствия. Одно дело зайти в кабак, тихо, незаметно пройти в угол, сесть за дальний столик, спросить горяченького, если хочется, или заказать пристойной еды, не той, которую я поедаю с благоговением у себя дома. Посидеть под грохот музыки, понаблюдать за людьми из того же угла, почувствовать их общество, человечность. Конечно, здесь не было никаких фанфар, но я чувствовал, что нахожусь у всех на всеобщем обозрении, луч невидимого прожектора высвечивает меня, слепит, и все смотрят в мою сторону. Наверно, хотелось и дальше оставаться инкогнито, в неведении для остальных. Эдик, как будто почувствовал мое каверзное стремление испариться вон, он крепко сжал мое предплечье и повел с громкими криками к столу. Приветствия, культурные легкие улыбки, рукопожатия, неопределенность. Они не интересовались новоприбывшим, как и я, ими, мои глаза искоса поглядывали мимо, в сторону и искали одного единственного человека, чье существование я старательно подавлял и искоренял в себе. На счастье мой проводник сразу позабыл о моей персоне, его задача выполнена и он застрял в споре с пьяным молодым человеком, одним из агентов ритуальных услуг, выездником. Никому не осталось дела до анонимного привратника. Ну что за человек я такой бесполезный? Сначала одно, теперь иное. Мне стало еще более дискомфортно, я совершенно не мог выдумать, куда себя подевать, куда приткнуться. Прошел в одну сторону дюжину шагов, посмотрел на одних людей, нерешительно развернулся и тут же застыл, но в итоге с опаской и нерасторопно уселся за дальний (там, на удивление музыка не так сильно чувствовалась), затемненный угол стола к Сквознякову, который чересчур обрадовался мне, и незнакомому, невзрачному мужчине.



Роман Снобский

Отредактировано: 03.04.2018

Добавить в библиотеку


Пожаловаться