Похитительница снов (без эротики)

Глава 11

Всюду, куда ни кинь взгляд, солдаты: в кухне, в гостиной, на газоне возле дома. Некоторые из них одеты в парадную форму и начищенные ботинки, другие — в запыленную, пропитанную потом полевую.

Они рассказывают Ребекке и Шмулику многочисленные истории о Матане, но ни в одной из них я не вижу его таким, каким его знала я.

Ведь они не знают, как он посмотрел на меня в один из вечеров в бассейне кибуца, а на следующий день уже стоял на крыльце моего дома и настаивал на том, что это совершенно серьезно, как не знают они и о том, что в тот же вечер он поцеловал меня, и этот поцелуй изменил всю мою жизнь.

Им неведомо, что Матан был моим первым и единственным парнем, нежным, внимательным, любящим.

Откуда им знать, как я боялась, и как он согласился ждать сколько потребуется, пока я не буду уверена в том, что это именно то, чего я действительно хочу.

Его объятия были самыми нежными на свете, и без них я теперь никак не могу уснуть. Я не спала уже целых сорок восемь часов и отключилась лишь тогда, когда кибуцный врач насильно заставил меня принять таблетку снотворного.

Я не могу больше спать, потому что просыпаясь каждое утро обнаруживаю снова и снова, что Матана больше нет, а я все еще жива.

Разве такое возможно?

Как случилось, что я все еще дышу?

Я увяла как цветок, который перестали поливать. Вначале померкли все цвета, а теперь осталась лишь горстка сухих листьев, приклеенных к стеблю липкой лентой. Недалек тот час, когда кто-нибудь выбросит его на помойку, и тогда настанет полный конец.

Просыпаюсь в холодном поту от стука в дверь. На часах — чуть больше десяти вечера. Весь день меня не покидали неподконтрольные разуму мысли о прошлом, пробуждающиеся в произвольные моменты от взглядов, запахов, прикосновений. В голове опять всплывают фразы, оброненные невзначай много лет назад, и звучит песня, которую мы слушали в другой жизни и от звуков которой все вокруг замирало.

Мы с Матаном вырваны из настоящего и закинуты в прошлое, как тряпичные куклы, брошенные на пол. Мы проносимся над полями воспоминаний как ветер, глядя свысока на события, случившиеся давным-давно. Мы там и не там, здесь и не здесь, мы плывем по волнам различных времен.

Я — девочка, какой была много лет назад, и вот уже снова тридцативосьмилетняя женщина.

Я в постели с Матаном, а в следующий момент уже с Боазом.

Могла ли я перестать быть той, кем была, чтобы быть с ним по-настоящему?

Был ли он в постели с той, кем я стала, или с той, которую старалась забыть?

Мы помним каждый день нашей жизни, каждый удар сердца, каждую боль. Все это заперто в ячейках нашей памяти, ключ от которых есть только у нас самих, и сейчас все мои ячейки распахиваются одна за другой, и вырвавшиеся на волю воспоминания жалят меня, как молнии.

Сейчас разразится буря и унесет меня ко всем чертям.

Осторожно подхожу к двери, заранее зная, кто за ней стоит. Зная, что я должна отправить его восвояси. Нажимаю на ручку и приоткрываю дверь так, чтобы мы могли видеть друг друга, но чтобы он не мог зайти внутрь.

— Привет, — тихо говорит Алон. Мой взгляд падает на зажатый в его руке поводок. Джофри, сидящий у ног Алона, поднимает голову и смотрит на меня.

— Привет, — шепчу я. На несколько секунд воцаряется полная тишина, и я слышу лишь громкий стук беснующегося в груди сердца.

Я прекрасно знаю, что я должна сделать. Так почему же я прилипла к двери и не могу вымолвить ни слова?

— Думаю, что я понимаю, — шепчет Алон, и я замечаю легкое натяжение поводка, почувствовав которое Джофри встает.

— Я просто сплошное недоразумение, — шепчу я, чувствуя потребность, нет, обязанность объясниться.

— Нет. Ты — стойкий оловянный солдатик.

— Нет. Я — карточный домик, который развалится при следующем прикосновении, — поднимаю глаза и смотрю в глаза Алона. Невозможно врать себе все время. Алон — это мое утешение. Минутное утешение, знаю, зато глубокое и полное. Но и от него я вынуждена отказаться.

— Иногда надо дать ему обрушиться, Ренана, — страстно шепчет Алон, — опустить руки, послать все к черту и начать все сначала.

— Я не знаю, где оно, это начало, — в горле у меня застрял комок, слезы рвутся наружу, и я безуспешно пытаюсь остановить их.

— Я тоже не знаю, но я не перестану искать его. Что бы ни случилось, не сдавайся. Ищи его пока не найдешь. Хорошо?

Не знаю, что со мной происходит, почему я открываю дверь и позволяю ему увидеть меня такой. Закрываю лицо ладонями, чтобы скрыть хлынувший наружу поток слез. Слышу как дверь закрывается, поводок Джофри падает на пол, и вот уже сильные руки обнимают меня и крепко прижимают к широкой груди, и я рыдаю в полный голос, сама не зная почему.

Может быть потому, что я так больше не могу.

А может потому, что возвращение в Хардуфим оказалось гораздо более болезненным, чем я себе представляла. Меня постоянно преследует тоска по Матану, воспоминания о Боазе и мысли о ребенке, который должен был родиться у меня, а родился у совсем другой женщины.

Так нечестно! Ведь я оставила все позади и пошла вперед. Я мечтала о новом будущем, а все еще живу в прошлом. Дни утекают меж пальцев, как вода, а я ничего не могу с этим поделать. Земля под моими ногами шатается, но я чувствую, что кто-то держит меня и не дает мне упасть.

— Осторожно, горячо, — глаза Алона следят за кружкой с кофе, которую я подношу ко рту. Дую на него, чтобы немного охладить и осторожно отпиваю глоток. Глаза мои опухли, и время от времени одинокие слезинки все еще скатываются по щекам, и сидящий рядом Алон осторожно вытирает их пальцами.

— Ну что, госпожа сплошное недоразумение, теперь вместо садика мы будем плакать в гостиной? — умудряется поддразнить меня Алон даже сейчас. Ну и пусть дразнится. Главное, что он здесь. Я не могу сказать это ни о ком другом.