Поход Ермака. Отряд

Глава 3

Девушки жили в ладно построенной избе, стоящей посреди большой поляны. Было видно, что некогда место для жилища было расчищено от леса человеческой рукой, однако недостаток ухода за хозяйством медленно, но верно сводил на нет все людские старания – постройки вокруг избы обветшали, у стоящего на заднем дворе сарая провалилась крыша, а тайга возвращала себе принадлежащее ей по праву место, охватывая поляну в кольцо бурными зарослями кустарника.

Вогула, все еще не пришедшего в сознание после оплеухи веслом, мы оставили крепко связанным в сенях, после чего расселись за широким дубовым столом, где уже стоял кувшин с напитком из высушенных листьев кипрея. Мария, взяв на себя руководство угощением редких гостей, скомандовала своим подругам накрывать на стол, пока сама разливала жидкость с пряным вкусом по нашим кружкам. Пока девушки хлопотали, сидевшие рядом со мной товарищи, все порывавшиеся им помочь, но раз за разом получавшие твердый отказ, оживленно болтали с хозяйками, рассказывая о пережитых нами событиях и преодоленных трудностях.

Федька, выставив вперед грудь, поведал внимательного выслушавшей его Василисе о том, как справился с медведем голыми руками, сумев того задушить. Краснея от удовольствия от восторженных писков доверчивого слушателя, он старательно не замечал многозначительные похмыкивания сидящего рядом Горняка, саморучно вытаскивавшего нашего горе-стрелка из берлоги, куда тот случайно провалился, на свое счастье встретившись лишь с рассерженным барсуком, решившим пожить в чужом жилище. Впрочем, и сам наш верховод плел такие небылицы, что мне только и оставалось дивиться тому, какие способности к выдумке обнаруживают в себе представители сильного пола, встречая молоденьких девиц.

Я же в разговоре почти не участвовал. Не то, что мне нечего было сказать нашим неожиданным зазнобам (совсем наоборот, в голове моей имелись десятки историй, способные заинтересовать даже тех, кто использовал книги не только для растопки), но я хотел получше рассмотреть жилище, стоящее в такой глуши. По большому счету, обстановка в избе практически не отличалась от убранства в доме крепкого хозяйственника где-нибудь на Рязанщине подле Оки – поставец с нехитрой посудой, прикрытые занавесками полати, большая, недавно беленая печь, - однако одна деталь (а вернее, ее отсутствие), меня весьма насторожила: отсутствовал красный угол, словно хозяйки уповали в этом мире только на самих себя, завесив место божницы травками да корешками вперемешку со шкурками маленьких животных. Я хотел незаметно указать на это Горняку, однако тот лишь нетерпеливо отмахнулся от моего неразборчивого шепота, продолжая охаживать бойкую Марию.

Была еще одна странная вещь, которую я успел заметить прежде, чем ко мне подсела до того молчаливая Анна, словно пожелав переключить мое внимание с пустопорожнего наблюдения на нечто более приятное: все время, пока мы находились в избе, кто-то из девиц постоянно глядел на нас своими чудными глазами, переводя взгляд с одного на другого. Поначалу мы находились, в буквальном смысле этого слова, под присмотром Марии, затем Василисы и затем Анны, сменявших друг друга, точно на караульном посту. Об этом я даже не стал пытаться сообщить своим товарищам, понимая, насколько нелепо прозвучит подмеченное мной. Успокоив себя тем, что девицы просто соскучились по противоположному полу, я сосредоточился на трапезе – ароматная похлебка из трав и тушеного мяса заставила меня забыть о своих подозрениях.

После обеда, когда мы разомлели и расслабились так, словно оказались на родной земле подле Дона, девушки поведали нам о себе. Оказалось, что прежде они жили в Плетеновке – крупной деревне, стоящей где-то под Нижним Новгородом, - где слыли опытными повитухами, помогая даже самым безнадежным роженицам, по всем приметам должным отойти к богу. Правда, не всегда удавалось спасти новорожденных, однако все же доля выживших была по тем меркам огромной, за что к повитухам в округе относились более чем благосклонно.

Однажды к ним на крытой коляске приехал человек, представившись доверенным лицом их господина Яхонтова, привезя с собой хмурую беременную женщину в годах, раскрасневшуюся то ли от апрельского воздуха, то ли от необходимости обращаться к крепостным за деликатной помощью. Это была определенно не супруга помещика и не одна из его многочисленных дочерей, периодически объезжающих родовые имения в составе длинной процессии, возглавляемой отцом, а натруженные руки и согбенная тяжким трудом осанка говорили о простом происхождении незнакомки, представившейся Есенией. Впрочем, времени гадать о ее статусе не было – пообещав за успешное разрешение родов вольную всем троим, сопровождавший Есению мужчина буквально спихнул пыхтящую от боли бабу на руки повитухам, сам оставшись ждать развития событий на улице.

Проклиная свою нежеланную славу, заставившую обратиться к ним самого барина, от которого любой крепостной старался держаться подальше, девушки приступили к делу. Начиналось все, вроде бы, довольно хорошо и они уже начали строить совместные планы на будущую свободную жизнь, как вдруг все пошло наперекосяк: ребенок вышел синим от удушья запутавшись в пуповине, а Есения начала исходить сверх меры кровью, имея, очевидно, повреждение своего чрева. Пока Мария с Анной пытались остановить кровь, а Василиса удерживала метущуюся в бреду роженицу от падения с кровати, Есения, то ли в своем смятенном сознании полагая, что находится на исповеди, то ли просто из желания выговориться перед нутром ощущаемой смертью, сбивчиво поведала, кто она такая, да почему к ней со стороны барина такое внимание.

Оказалось, что Яхонтов, мучаясь от отсутствия наследника – жена нарожала ему пять дочерей и ни одного сына, - начал искать способ разрешения столь гложущей его проблемы по знахаркам да колдуньям, в какой-то момент опустившись до обращения к одной из многочисленных гадалок, шатавшихся по ежегодной нижегородской ярмарке. Та, посмотрев на него через отверстие «куриного бога», заявила, что единственным сыном, который родится от его семени, будет внебрачный ребенок от связи с кухаркой, чье имя начинается на букву Е.