Похоже, я попала 4

Глава 7

Мы тащились по лесу уже чёрт знает сколько, и с каждым шагом мой боевой настрой улетучивался, как дым. Ноги гудели, а мокрые ветки то и дело хлестали по лицу. План, который ещё вчера у костра казался таким простым и гениальным, теперь, под этим хмурым небом, выглядел откровенно глупо. Вернуться к людям и дать им надежду. Легко сказать! Где её взять-то, эту надежду? Она же не ягода, в траве не растёт.

— Надежда… — пробормотала я, в очередной раз споткнувшись о корень, похожий на костлявую лапу. — Это же не вещь. Её нельзя потрогать. Людям нужен какой-то знак. Символ!

Иван, шагавший рядом своей медвежьей походкой, только хмыкнул. Всю эту мою болтовню про нематериальное он не воспринимал всерьёз. Для него мир был устроен просто: вот враг, вот топор. Всё остальное — лишние сложности.

«Опять ты за своё? — тут же пропищал в голове Шишок, деловито осматривающий окрестности с моего плеча. — У меня от этих твоих умных слов уже все чешуйки пожухли. И есть хочется! Символ… Хм! А что, это мысль! Например, огромный, блестящий орех! Символ сытости и достатка! Или, ещё лучше, мешочек с золотом! Увидишь такой — и сразу надежда проснётся, я тебе клянусь!»

Я невольно фыркнула. Ну да, у него все символы сводились к еде или деньгам. Но в чём-то он был прав. Людям нужно было увидеть что-то яркое, что заставит их поднять головы. Я стала судорожно копаться в детских воспоминаниях, перебирая сказки, которые мне читала мама. Золотое яблочко? Долго. Живая вода? Ещё дольше. И тут меня словно током ударило.

— Жар-Птица! — выпалила я так громко, что Иван вздрогнул и обернулся.

— Чего? — нахмурился он.

— Жар-Птица! — с загоревшимися глазами повторила я. — У меня дома… ну, там, откуда я… есть сказка про птицу, которая сияет ярче солнца. Говорят, даже одно её пёрышко может осветить самую тёмную избу и принести удачу!

Я с надеждой посмотрела на Ивана, ожидая, что он разделит мой восторг. Но его лицо, и без того суровое, стало ещё мрачнее.

— Сказки, значит, — медленно протянул он. — У нас про Жар-Птицу тоже детям рассказывают. Только это не добрые сказки, а страшилки на ночь.

— В смысле? — мой энтузиазм начал стремительно падать.

— В самом прямом, — отрезал он. — Здешняя Жар-Птица — это не подарок судьбы. Это беда. Огромная, с орла размером, и такая горячая, что под ней трава горит. Она не надежду приносит, а пожары. Прилетит, крылом махнёт — и нет половины леса.

Я уставилась на него, чувствуя, как холодею. Ну конечно. Как я могла забыть? В этом мире всё было вывернуто наизнанку. Всё сложнее, злее и опаснее. Добрые сказки здесь были страшными историями.

«Пожары? — тут же оживился Шишок. — Это, конечно, убытки. Недвижимость портится, опять же. Но перо! Ната, перо-то светится? Если оно и правда сияет, его можно очень выгодно загнать какому-нибудь царю! Или я себе в корону вставлю, когда стану главным над всеми фамильярами! Я считаю, надо рискнуть!»

— Даже если и так, — упрямо проговорила я, цепляясь за последнюю соломинку. — Нам нужно её перо. Только представь: мы принесём его в деревню. В самый тёмный погреб, где люди прячутся. И оно вспыхнет, как маленькое солнце. Они увидят свет. Настоящий, живой свет посреди всего этого ужаса. Это должно сработать!

Иван долго молчал, переводя взгляд с меня на серое, тоскливое небо. Наконец он тяжело вздохнул, так, что затрещали ветки.

— Ладно, ведьма. Будь по-твоему. Искать так искать. Старики говорят, её следы к северу отсюда видели.

Он снова зашагал вперёд, но теперь это была уже другая походка. Он больше не брёл наугад, а превратился в охотника. Взгляд стал острым, он вглядывался в каждую мелочь: сломанную ветку, примятую траву, вслушивался в каждый шорох.

Мы шли ещё несколько часов. Лес вокруг начал меняться. Сначала замолчали птицы. Потом куда-то пропали белки. Стало тихо. Жутко, неестественно тихо. А потом я почувствовала этот запах. Запах старой, въевшейся в землю гари.

И вот мы вышли на край… чего-то. Это был лес. Вернее, то, что когда-то было лесом.

Куда ни глянь, до самого горизонта, из серой земли торчали чёрные, обугленные палки. Они тянули к небу свои обгорелые ветки, словно скелеты, молящие о пощаде. Земля под ногами была покрыта толстым, мягким слоем пепла. Каждый шаг поднимал в воздух серые облачка мёртвой пыли, которая тут же оседала на одежде и волосах. Здесь не было ничего живого. Ни травинки, ни жучка, ни мха на камнях. Только смерть, тишина и этот тошнотворный запах.

— Вот, — глухо произнёс Иван, обводя рукой это мёртвое царство. — Любуйся на свою Жар-Птицу.

Я стояла, не в силах вымолвить ни слова. Это было страшнее любого поля боя. Там, где лежали мёртвые солдаты, была ярость, была борьба. А здесь была просто пустота. Выжженная дотла, абсолютная.

«Ого, — только и смог пискнуть Шишок, растеряв весь свой деловой пыл. — Кто-то тут знатно погулял. Да уж, страховка на такой лесной массивчик, должно быть, стоит целое состояние».

— Это… всё она? — прошептала я, не веря своим глазам.

— Она, — кивнул Иван. — Она не со зла. Ей просто… весело. Она как ребёнок, которому дали в руки огниво. Ей нравится смотреть, как горит. Ярко же. Прилетает, чиркнет крылом по верхушкам деревьев и усаживается на скалу любоваться. А когда всё догорит и станет скучно, летит дальше. Искать новую игрушку.

Я медленно пошла вперёд по серому, мягкому ковру из пепла. Весело. Яркая вспышка, которая оставляет после себя только прах и смерть. До меня вдруг дошло. Это же было то же самое, что и «счастье» от Сладомира. Сладкий дурман, превращающий людей в безвольных кукол. То же самое, что и «героизм» богатырей, ведущий прямиком в ловушку. Красивая, яркая обёртка, а внутри — пустота. Этот мир был просто набит такими вот фальшивками. И Жар-Птица была, пожалуй, самой красивой и самой страшной из них.

Я остановилась и подняла с земли обугленную ветку. Она тут же рассыпалась в моих пальцах в чёрную труху.