Похоже, я попала 4

Глава 8

Мы вернулись к деревне, когда по всем расчётам должен был наступить вечер. Здесь, конечно, никакого заката не было. Свинцовые тучи, висевшие над проклятым местом, просто стали ещё темнее, а промозглый воздух — ещё холоднее. Грохот с неба не прекращался ни на секунду, он будто въелся в самые кости, заставляя всё внутри мелко-мелко дрожать.

Я остановилась у кромки леса, не решаясь сделать шаг в эту обитель вечного ужаса. В руке я крепко сжимала перо Жар-Птицы. Оно было тёплым, почти горячим, и его мягкое золотистое сияние казалось единственным живым пятном в этом сером, застывшем мире.

Рядом со мной замер Иван. Он снова обернулся огромным серым волком — так, по его словам, ему было спокойнее. А мне, честно говоря, надёжнее. Он не смотрел на мёртвые дома. Он смотрел на меня, и в его умных жёлтых глазах застыл один-единственный вопрос: «Ну и что ты будешь с этим делать, ведьма?».

«Ната, какая прелесть! — пискнул в моей голове Шишок, который успел перебраться ко мне на плечо и теперь с неподдельным восторгом разглядывал перо. — Это же карманное солнышко! Теперь мы можем гулять по ночам и не бояться вляпаться во что-нибудь! А ещё его можно сдавать в аренду! Представляешь, какой бизнес?! Ночная подсветка для запоздалых путников! Один час — один орех! Или два! Будем работать по предоплате!»

Я пропустила его деловое предложение мимо ушей. Сейчас мне нужно было превратить этот маленький огонёк в настоящий маяк. В то, на что можно опереться. Мне нужен был посох. Не какая-то волшебная палочка, а простая, крепкая палка, которая не сломается. Я нашла подходящую почти сразу — длинную, гладкую ветку орешника, которую годы дождей и ветров отполировали до блеска.

Я опустилась прямо на мокрую траву, не обращая внимания на сырость. Достала из кармана свой походный нож и аккуратно расщепила верхушку ветки, сделав небольшую развилку. Потом осторожно, двумя пальцами, взяла перо. Оно было почти невесомым, будто сотканным из чистого солнечного света. Я аккуратно вставила его в расщеп и туго-натуго обмотала тонким кожаным ремешком, который безжалостно срезала со своего же мешка.

И в тот миг, когда я затянула последний узел, случилось нечто невероятное.

Свет буквально хлынул из пера. Не яркий, не слепящий, а мягкий, тёплый и золотой. Словно кто-то зажёг в лесу тёплую домашнюю лампу. Этот свет был похож на густой липовый мёд или на свет от печи в холодный зимний вечер. Он разогнал ночной сумрак вокруг и коснулся липкого, давящего страха, и тот отступил, съёжился, как ночной туман под лучами утреннего солнца. Даже вечный грохот с неба, казалось, стал тише, отдалился, превратившись в далёкое, уже не такое страшное ворчание.

Я медленно поднялась на ноги, опираясь на свой новый посох. Он светился живым светом. Он обещал тепло, покой и защиту.

Иван-волк рядом со мной тихо заскулил. Не от боли или страха. Это был звук чистого, детского удивления. Он сделал шаг, потом ещё один, и осторожно ткнулся мокрым носом в светящийся кончик посоха. Фыркнул и сел рядом, превращаясь в молчаливого, но очень грозного стража этого маленького островка света.

И тут мы увидели движение.

В деревне, в одном из тёмных окон, похожих на пустые глазницы, робко зажёгся огонёк свечи. Потом скрипнула одна ставня. Потом ещё одна дверь.

Люди начали выходить из своих домов. Медленно, неуверенно, будто лунатики. Они выходили из своих сырых подвалов и тёмных горен, где годами прятались от небесного гнева, и шли на свет. Шли, как мотыльки летят на пламя.

Вскоре вокруг нас собралась вся деревня. Старики, женщины, дети в рваных рубашонках. Их лица были серыми от недоедания и страха, а глаза — огромными и пустыми. Они стояли молча, и тёплый золотой свет от моего посоха озарял их измученные черты. В их взгляде больше не было животного ужаса. Там плескалось удивление. Неверие. И крошечный, только-только проклюнувшийся росток надежды.

Они смотрели на меня. Не на ведьму-чужачку. Не на пришлую девку со странной силой. Они смотрели на свет в моих руках.

Я стояла посреди этого молчаливого круга, посреди островка света и тишины, и чувствовала, как на мои плечи ложится что-то новое, огромное и тяжёлое. Но на этот раз эта тяжесть не давила. Она, наоборот, придавала сил.

— Что… что это? — прошептала седая старуха, протягивая ко мне дрожащую, морщинистую руку.

Я подняла посох чуть выше. Свет стал ярче, и тени отступили ещё дальше.

— Это просто свет, — сказала я, и мой голос прозвучал удивительно твёрдо. — Пока он горит, гром вас не тронет. Я не дам вас в обиду. Никому.

И тогда по толпе пронёсся тихий, благоговейный шёпот. Одно слово, которое повторялось снова и снова, как молитва.

— Защитница…

— Наша защитница…

Я смотрела на их лица, на которых появлялись робкие, неуверенные улыбки, и понимала, что всё было не зря. И выжженный лес, и огненная птица, и этот маленький огонёк надежды в моей руке.

Это был только первый шаг. Впереди нас ждала битва с настоящим чудовищем, которое и наслало на эту деревню проклятье. Но теперь я знала: мы будем драться не одни. За нашими спинами стояли люди, которые снова поверили в свет. И этот свет мы не имели права погасить.

***

Рассвет не принёс облегчения. Он просто размазал по свинцовым тучам грязные фиолетовые и серые разводы, отчего небо стало выглядеть ещё более больным и тоскливым. Грохот не прекращался ни на минуту, наоборот, он стал каким-то низким, шёл будто из самого нутра, словно гигантский зверь, привалившийся к нашей деревне, недовольно ворочался и урчал во сне.

Мы с Иваном стояли на краю леса, глядя на притихшие, запуганные дома. Всю ночь я не спала. Ходила от одного дома к другому, сжимая в руке свой посох со светящимся пером Жар-Птицы. Я спускалась в холодные, пахнущие мокрой землёй и страхом погреба, где, сбившись в кучу, сидели люди. Они даже не смотрели на меня, просто сидели, обняв колени и уставившись в темноту. Я молча ставила посох посреди погреба. Его тёплый золотой свет заливал всё вокруг, и это было похоже на маленькое, ручное солнышко. Он разгонял не только мрак, но и тот липкий ужас, что висел в воздухе. Люди медленно поднимали головы. В их глазах сначала плескался всё тот же животный страх, потом — удивление. А потом, совсем на донышке, загоралась крошечная, слабенькая искорка надежды.