Поиграем в любовь?

7

Влад

Мужская раздевалка после физры кипела. Ребята из обоих классов столпились вокруг меня, хлопали по плечу, кричали что-то возбужденное.

— Вишневский, ты просто монстр! — восхищенно орал кто-то сзади.

— Смотришь на тебя — пай-мальчик, а в деле ты просто зверь!

— Гуме теперь есть о чем подумать, прежде чем к девчонкам приставать! — подхватил другой.

Я отшучивался, стараясь снять с себя образ героя. В углу, молча и мрачно переодеваясь, сидел сам Гума. Он бросил на меня один-единственный взгляд, полный такой немой ненависти, что стало понятно — разговор на этом не закончится. Но он промолчал, лишь громко хлопнул дверцей шкафчика, выходя.

География прошла в каком-то трансе. Я сидел сзади и не мог оторвать глаз от Альбины. Она как обычно сидела с идеально прямой спиной, но по напряжению в ее плечах я видел — она чувствует мой взгляд. Каждый ее вздох, каждое движение белоснежной прядки, упавшей на щеку, казалось невероятно значимым. Она была как картина, в которую хочется всматриваться бесконечно, открывая новые детали.

На большой перемене мы пошли в столовую. Там с Ильей встали в очередь.

— Ну ты даешь, — покачал головой Илья. — С Гумой связался. Он тебе спать спокойно не даст теперь.

— Нельзя было не вступиться, — пожал я плечами. — Так нельзя с девушками.

— С девушками — может, и нельзя, — Илья хмыкнул. — Но с Альбиной Каменской... многие считают, что можно все. Она же у нас... особенная.

Я посмотрел на него.

— Что значит «особенная»? Она что, самая популярная девочка в школе?

Илья выдохнул, но не со злости, а с какой-то грустью.

— Популярная? Да она тут самая богиня. Хотя... — он замялся. — Такой она была не всегда. В средних классах ее травили. Жестоко. Она была полной, в очках, ну и внешность... ты сам видишь. Ее дразнили, унижали. Потом она взяла и за одно лето преобразилась. Похудела, линзы, стиль сменила. И вот тогда все, кто смеялся, вдруг стали подлизываться. А она... она как сломалась что ли. Стала холодной, злой. Говорят, у нее каменное сердце.

Он говорил, а я слушал, и кусочки пазла складывались в совершенно иную картину. Не самовлюбленная стерва. Не избалованная оторва. Раненая девочка, которая надела маску из шипов, чтобы больше никогда не чувствовать боли. Вся ее надменность, вся ее высокомерность — это гигантская, отчаянная защитная стена.

— Понятно, — тихо сказал я.

— Так что думай, стоит ли оно того, — заключил Илья. — Она красивая, спору нет. Но связываться с ней — себе дороже.

И в тот момент я понял окончательно. Все, что я о ней слышал — неправда. Вернее, не вся правда. Под этой маской скрывался кто-то совсем другой. Кто-то, кто помнил боль и страх. И мне дико захотелось узнать, кто же она на самом деле. Не Льдинка. А та девочка, которой пришлось стать железной, чтобы выжить.

Она стала для меня не просто красивой девушкой. Она стала самой интересной загадкой, которую мне когда-либо приходилось разгадывать. И я был настроен найти ответ.

Последние два урока прошли в тягучей, монотонной дымке. Учителя что-то говорили, я пытался записывать тему урока, но вникал мало. В голове крутился один и тот же образ: затылок с белоснежными прядками, напряженные плечи и тот взгляд, полный скрытой боли, который я успел уловить на физре. Я ловил себя на том, что постоянно смотрю на нее, пытаясь разгадать, что же скрывается за этой ледяной маской.

Когда прозвенел долгожданный звонок с последнего урока, я резко вскочил с места, быстро собрал вещи. Мне нужно было поймать ее, сказать... что? Я и сам не знал. Просто заговорить. Увидеть ее реакцию. Но когда я выскочил в коридор, ее уже и след простыл.

Я протиснулся сквозь толпу одноклассников, выбежал на улицу. Осенний ветер ударил в лицо. Я замер, оглядываясь по сторонам. Нигде. Ни у ворот, ни на остановке. Она исчезла так же быстро и бесшумно, как призрак. Даже не понял, в какую сторону она ушла. В груди кольнуло странное разочарование.

В этот момент у тротуара плавно остановился знакомый черный Mercedes последнего года выпуска. Опустилось стекло, и я увидел суровое лицо отца.

— Садись, Влад. Не заставляй ждать.

Вздохнув, я забросил рюкзак на заднее сиденье и устроился рядом. Отец молча тронулся с места.

— Ну как? — спросил он, не отрывая глаз от дороги. — Новая школа соответствует ожиданиям?

— Пока рано говорить, — уклончиво ответил я, глядя в окно на мелькающие улицы. — Люди... интересные.

Отец хмыкнул, но больше не лез с расспросами. Мы доехали молча. Дом, как всегда, встретил меня тишиной и стерильной чистотой.

Вечером, разложив учебники на столе, я услышал на телефоне характерный щелчок — меня добавили в новый чат. «11А — только свои». Без классной.

Я открыл чат. Сообщения неслись со скоростью света. Кто-то сбрасывал домашку, кто-то обсуждал прошедший день, кто-то шутил. Я пролистал ленту, почти не вникая. Пока мой палец не замер на одном из имен. Альбина Каменская.

Сердце почему-то стукнуло чаще. Я нажал на ее профиль. Просмотрел все фотографии, долистав до последней... Она была не такой, как сейчас. На снимке, сделанном, видимо, пару лет назад, улыбалась совсем другая девушка. Пухленькая, в очках, с неловко уложенными белыми волосами. Но улыбка... она была невероятно искренней, светлой. В глазах не было и следа той грубости, что я видел сегодня. Только открытость и какая-то детская ранимость.

Я смотрел на эту фотографию, и слова Ильи обретали новый, жуткий смысл. «Ее травили. Жестоко». Я представлял, через что ей пришлось пройти, чтобы превратиться из этой улыбчивой девочки в ту холодную, неприступную «Льдинку».

В этот момент пришло новое сообщение в общий чат. От нее.

Альбина Каменская: Конспект по географии, кому надо. Только не благодарите. [фото]

Сообщение было таким же колким и надменным, как и она сама сегодня. Но теперь, глядя на ее детскую фотографию, я видел за этими словами нечто иное. Не высокомерие, а... защиту. Попытку контролировать ситуацию, чтобы больше никогда не быть той беззащитной девочкой.