Поиграем в любовь?

27

Альбина

Две недели спустя

Тридцатое декабря. Воздух в комнате, кажется, звенит от предвкушения. Не от новогоднего, а от своего, личного, тайного. Четверть позади, контрольные сданы, и за окном лежит настоящая, глубокая, снежная каникулярная свобода. А ещё сегодня – свидание.

Он скоро заедет. Скоро. Я уже десятый раз подхожу к окну, вглядываясь в заснеженную улицу в поисках знакомой машины, которую подарили Владу на его день рождения. Он сказал, чтобы я особо не наряжалась и взяла с собой что-то уютное и удобное. Вся интрига в том, что я понятия не имею, куда мы едем. Каток? Прогулка по дневному городу? А может, он снова придумал что-то грандиозное, как тот ужин в ресторане? Нет, тогда бы наряд точно понадобился. Тайна. Мне нравится эта тайна.

Я оглядываю свой привычный гардероб. В итоге выбираю тёмные джинсы, объёмную утепленную клетчатую рубашку и длинное шерстяное пальто с шапкой и шарфом. Уютно, тепло и всё же симпатично. На душе легко и трепетно. Эти несколько недель с ним пролетели как один счастливый, яркий миг. После той поездки всё встало на свои места. Мы больше не скрываемся.

Решили все рассказать нашим родителям. Это был странный и немного неловкий разговор. Мои мама с папой выслушали, переглянулись, а потом папа, покраснев, пробормотал что-то про «осторожность» и «учёбу на первом месте». Мама была более словоохотливой, усадила меня и прочла целую лекцию о контрацепции и ответственности. Уши горели огнём, и я смотрела в пол, стараясь провалиться сквозь землю. Но сквозь её строгий тон я слышала искреннюю заботу и страх за меня.

Его родители, со слов Влада, отреагировали спокойнее, но тоже упомянули «об ответственности» и «последствиях». Было забавно и странно осознавать, что мы, такие взрослые и независимые в своих глазах, для них всё ещё дети, за которых нужно переживать.

Я всё понимаю. Мне ведь всего семнадцать. Восемнадцать будет только весной. И я сама не рвусь ни во что серьёзное. Мне хочется просто этого – трепета перед свиданиями, тайных улыбок в школьном коридоре, долгих разговоров по телефону, его руки в моей. Хочется пожить этим годом, этим чувством, не забегая вперёд. Проверить, что это надолго. Что оно настоящее.

Внизу за окном плавно останавливается знакомый чёрный автомобиль. Сердце делает кувырок. Он здесь.

Я ещё раз бросаю взгляд в зеркало, поправляю прядь белых волос, натягиваю шапку и накидываю шарф. Беру сумку, где лежит запасная пара тёплых носков и термос с чаем – мало ли куда он меня везёт! – и выскальзываю из комнаты.

– Я ушла! – кричу в сторону кухни, где слышны голоса родителей.

– Аккуратнее! И чтобы в десять дома! – несётся в ответ мамин голос.

Я выскочила из подъезда, сжимая в руке небольшой, но тщательно завёрнутый пакет с его подарком, и замерла на ступеньках, потеряв дар речи.

Большой, пышный букет. Не классические розы, а именно они – тёмно-бордовые, почти бархатные пионы, те самые, которые обожаю за их роскошную, немного бунтарскую красоту. Они были перевиты тёмно-зелёными еловыми веточками с мелкими шишками и упакованы в грубоватую крафтовую бумагу – такую уютную и зимнюю. Он стоял и держал это чудо, и на его лице читалась лёгкая, смущённая улыбка.

Я медленно, словно во сне, спустилась по ступенькам, не в силах отвести взгляд.

– Я помню, ты однажды вымолвила, что обожаешь бордовые пионы, – он проговорил первым, видимо, заметив моё остолбенение. Его голос звучал немного глубже обычного. – У них сейчас совсем не сезон, пришлось попотеть, но я их нашёл для тебя. Ну и... ветки, всё же праздник на носу. Я, конечно, не романтик, но... попытался. Хочу, чтобы ты улыбалась, моя маленькая девочка.

Что-то ёкнуло у меня внутри, горячее и щемящее. Слёзы предательски навернулись на глаза, но я их смахнула, боясь расплакаться тут же, на улице. Я взяла букет, прижала его к себе, как что-то невероятно хрупкое и драгоценное, и погрузила лицо в прохладные, шелковистые лепестки. Они пахли зимой, хвоей и едва уловимым, сладким ароматом, который казался воплощением самого счастья. Потом я не сдержалась и, как ребёнок, покружилась на месте с этим сокровищем в руках и звонко, от всей души рассмеялась.

– Мне... мне никто и никогда не дарил цветы! – выдохнула я, чувствуя, как горят щёки. – Кроме папы, конечно. Я имею в виду... из парней. Это мой самый первый букет, и он... он... такой идеальный!

Я снова посмотрела на него: эти тёмно-сочные пионы, словно спелая черешня, среди изумрудных, пахнущих лесом еловых веток, были неким волшебством для меня.

– Спасибо тебе большое! Ты... ты не представляешь, как я рада, как много для меня это значит!

Я бросилась к нему, обвила его шею свободной рукой и крепко, по-настоящему поцеловала в губы, забыв обо всём на свете.

Он засмеялся, когда я наконец отстранилась, и сказал:

– Это ещё не всё.

Он открыл заднюю дверь машины и достал оттуда большой, набитый до отказа бумажный пакет. Я заглянула внутрь и ахнула. Он был полон самых разных, самых любимых моих сладостей! Киндеры всех видов и размеров, плитки шоколада, рафаэлло, конфеты в красивых коробках... Боже мой! Настоящее сладкое сокровище!

– Главный подарок лежит на дне, – таинственно добавил он, и в его глазах плясали весёлые искорки.

Я, смеясь, запустила руку вглубь пакета, раздвигая шоколадки, и нащупала на самом дне небольшую, бархатистую коробочку. Сердце заколотилось чаще. Я удивлённо посмотрела на него, но он лишь молча улыбался, подбадривая меня взглядом.

Я открыла крышку. Внутри, на чёрном бархате, лежал кулон. И в эту секунду я обомлела, осознав, как до мелочей он всё продумал.

Это была изящная вишенка. Две ягодки из густо-красного рубинового камня, словно гранат, а листики... листики были выточены, они сверкали и переливались, словно покрытые утренним инеем. Всё это было подвешено на тонкую, изящную золотую цепочку.

– Так как ты у нас Каменская, а я Вишневский, – тихо проговорил он, – то решил сделать на заказ. Вишенка... с рубиновыми ягодами и бриллиантовыми, ледяными листьями. Нравится?