Поиграем в любовь?

36

Альбина

На следующий день, войдя в класс с Мирой, я первым делом, по предательской привычке, бросила взгляд на его парту. И обомлела.

Холодная игла пронзила спину, ладони мгновенно стали влажными, а по щекам разлилось жгучее, предательское пламя. Он сидел. С Юлей. Не просто рядом, а вполоборота к ней, и она что-то оживленно щебетала, положив руку на его плечо.

Мое сердце упало куда-то в пятки, оставив в груди ледяную пустоту. Я резко вздернула подбородок, сделав свое самое высокомерное и безразличное лицо, и прошла на свое место, чувствуя, как десятки глаз следят за мной.

Но я заметила кое-что еще. Пока я шла, его взгляд, тяжелый и острый, как шило, был прикован ко мне. Не к Юле, а ко мне. И в нем не было ни капли тепла, только сплошная, необработанная озлобленность. От этого стало не по себе, будто по коже проползла змея.

Первые уроки прошли в каком-то тумане. Я видела строки в учебнике, но не понимала их смысла.

Слышала голос учителя, но он был просто фоном для громкого стука моего сердца. Все мое существо было натянуто, как струна, и одним концом эта струна была привязана к его спине.

На большой перемене Мира умоляюще попросила:

– Льдинка, займи, пожалуйста, очередь в столовой, а я на минуточку в библиотеку, нужно кое-что забрать.

Я кивнула и вышла в коридор, надеясь, что толчея и суета выбьют дурные мысли из головы.

Я не успела сделать и десяти шагов, как сзади раздался его голос. Низкий, сдавленный, без обращения по имени.

– Каменская, стой! Нужно поговорить.

Мурашки побежали по коже. Я не обернулась. Я просто ускорила шаг, глядя прямо перед собой, пытаясь дышать ровно. Игнор. Только игнор.

Но вдруг его пальцы сомкнулись на моем запястье с такой силой, что я ахнула от неожиданности. Он резко развернул меня к себе, и мне открылось его лицо – искаженное гневом, с плотно сжатыми губами.

– Влад, отпусти! – вырвалось у меня, и я попыталась вырваться, но его хватка была железной.

Он не сказал ни слова. Просто, не выпуская моей руки, потянул меня к неприметной двери в конце коридора.

Я упиралась, пятки скользили по линолеуму, но он был сильнее. Пару старшеклассников остановились и с удивлением уставились на нас, но не вмешались.

– Вишнёвский, что ты делаешь?! Иди к своей Юле!

Щелкнул замок, он толкнул дверь плечом, и в следующее мгновение я влетела в темноту. Пахло сыростью, пылью и хлоркой.

Последнее, что я увидела, прежде чем дверь захлопнулась, отсекая шум коридора – это его фигуру на фоне света. Затем щелчок – он повернул ключ, оставшийся в двери с внутренней стороны.

Свет пробивался только из-под двери и через маленькое зарешеченное окошко под потолком, выхватывая из мрака ведра, швабры и какие-то коробки.

Мы были одни. В тесном, душном пространстве, где слышалось только мое прерывистое дыхание и его тяжелые вдохи. Я отшатнулась к стене, нащупывая спиной холодный бетон, готовая кричать, но понимая – никто не услышит.

Он резко шагнул в сторону, его рука нащупала на стене выключатель. Раздался щелчок, и комната наполнилась тусклым, желтоватым светом одинокой лампочки, отбрасывающей длинные, искаженные тени. Пыль закружилась в воздухе, словно испуганная внезапным вторжением.

И прежде чем я успела сообразить, что делать дальше, он был уже передо мной. В два широких шага. Он не схватил меня, не прикоснулся. Он просто встал вплотную, загородив собой весь мир, и с силой уперся ладонями в стену по бокам от моей головы, заточив меня в клетку из своих рук. Я была поймана. Не могла сдвинуться ни вправо, ни влево, чувствуя исходящее от него тепло и напряжение.

И он смотрел. Пристально, не моргая. Его карие глаза, обычно такие живые и теплые, теперь были черными от расширенных зрачков и полными такой немой, всепоглощающей ненависти, что мне стало физически трудно дышать.

– И что это вчера было? – его голос был низким, вибрирующим от сдержанной ярости. – Зачем ты пошла с каким-то... парнем гулять? И похоже, это было полноценным свиданием.

Мое возмущение, смешанное с обидой, вырвалось наружу, как пар из перегретого котла.

– А ты? – выдохнула я, задирая подбородок и встречая его взгляд в ответ. Мои глаза, наверное, полыхали точно так же. – Ты что делал там с этой Юлей? Вам же так классно было сидеть вдвоем! Особенно целоваться!

Я сказала это, бросая ему вызов, впиваясь взглядом в его губы, которые всего пару назад шептали мне слова любви, а вчера... вчера принадлежали другой. Внутри меня бушевал ураган – жгучая обида, ревность, острая, почти животная злость и страх от этой его близости, от жаркого дыхания, запаха тела.

Дикое, иррациональное желание не оттолкнуть его, а вцепиться в него. Вцепиться в его рубашку, в его плечи, в его губы. Стирать эту ненависть поцелуями, кусать его до боли, чтобы он почувствовал ту агонию, что терзала меня. Две противоположные силы разрывали меня на части – оттолкнуть и притянуть, ударить и прижаться.

Мы стояли так, словно два враждующих хищника, готовые либо разорвать друг друга, либо... слиться в одном порыве, который был бы страшнее любой драки. Воздух между нами трещал от невысказанного.

А потом его слова впились в меня острее любого ножа.

– Сколько можно играть? Тебе не надоело, Альбина? Тебе самой не противно от себя?

В горле встал огромный, колючий ком. Глаза предательски застилала влажная пелена, но я сжала кулаки и не моргала, чтобы слезы не скатились.

Что я могла ему сказать? Объяснять, что это не игра? Что каждое слово в том чате было отравленной стрелой, выпущенной от безысходности? Он не услышит. Он уже все для себя решил.

Но один вопрос горел во мне, выжигая душу. Я выдохнула его, почти не осознавая:

– Тебе нравится Юля? Между вами что-то есть?

Он на секунду отвел взгляд, и эта короткая пауза заставила мое сердце бешено заколотиться. Потом его глаза снова приковались к моим, ставшие еще жестче.

– А тебе это разве интересно, Каменская? – его голос был полон ядовитой насмешки. – Что тебе с этого? Ты разве кем-то еще интересуешься, помимо себя?