Поиграем в любовь?

37

Влад

Вот же черт. Каждая мышца напряжена до предела. Внутри – адское пламя. Оно жжет изнутри, и я не могу понять, что горит сильнее – эта едкая, слепая ненависть или… или та самая любовь, которую я так отчаянно пытался растоптать. Что, блин, вообще только что произошло в этой конуре?

А вчера? Я до сих пор не могу отдышаться. Эта картина врезалась в мозг, как заноза.

Она.

Альбина.

С этим… этим Артёмом.

С этими дурацкими белыми пионами в руках. Я видел, как он тянется к ней, как его пальцы сжимают ее руку. И она не отталкивает.

Она позволила.

Как будто все, что было между нами, она стёрла одним движением. Нашла замену за один вечер.

А Юля... Мне было так херово, так грязно и пусто, что я просто бежал из дома, чтобы не сойти с ума. Она меня увидела. Подошла. Говорила что-то жалостливое, видела, что я раздавлен, предложила пройтись. «Поддержать».

И я согласился.

Не потому что хотел ее компании. Мне было абсолютно плевать. Я видел этот голод в ее глазах, это желание урвать свой кусок, пока я уязвим. Мне было все равно.

А потом… этот поцелуй.

Я его не ждал. Я вообще не думал о ней. Я смотрел на Альбину, на то, как этот дебил склонился к ней, и во мне все превращалось в лёд и огонь одновременно. А Юля взяла и просто вцепилась в меня. Резко, властно. Мне стало физически противно. И безумно стыдно. Потому что я знал – Альбина это видела. И я видел, как она убежала. Но я не понял… в ее глазах была не просто злость или обида. Было что-то дикое, животное. Ревность? Но это же бред.

И вот сегодня.

С утра Юля прилипла, как репей. Шебуршала около меня, вся в оправданиях и улыбках. Я буркнул «ничего страшного», просто чтобы она отстала, перестала этот фальшивый театр разыгрывать. А она, видимо, восприняла это как приглашение. И понесла околесицу, строя глазки.

Я не слышал ни слова. Сквозь ее треск в голове стоял гул – вчерашняя картина, побег Альбины, и жгучее, невыносимое желание все выяснить. Добить. Поставить точку в этой пытке.

И вот эта проклятая подсобка. Вся пошла к чертям, едва мы оказались за той дверью. Стоило мне прижать ее к стене, оказаться так близко, что я чувствовал тепло ее кожи, видел каждую ресницу, каждый вздрагивающий мускул на ее лице…

Все мои клятвы – «никаких чувств», «никакой жалости», «никакой любви» – испарились. Их сдуло, как пыль. Меня ударило током. От ее близости. От ее запаха. От этого взгляда – полного ненависти, вызова, боли… боли, которую, черт возьми, невозможно подделать.

А потом… этот поцелуй. Он не был нежным. Не был просьбой о прощении. Он был атакой. Отчаянной, яростной, в нем была вся ее ярость и вся ее боль.

И... как же я хотел ответить.

Вцепиться в нее. Вдавить ее в стену, чтобы мы оба забыли, кто мы, где мы, что было между нами.

Заткнуть ей рот своим поцелуем, заставить замолчать этот голос в голове, который твердил, что она лгунья. Прочувствовать ее, чтобы убедиться, что она настоящая. Взять контроль. И никогда больше не отпускать.

Но тут же, сквозь этот безумный туман, пробился холодный, ядовитый голос. Трезвый и беспощадный.

«Смотри. Смотри, как ловко она играет. Манипулирует тобой. Использует твою слабость. Ты готов был купиться на это? Ты готов был простить все, за один поцелуй?»

И мне стало так противно. В первую очередь – от самого себя. От своей слабости. Я оттолкнул ее. Резко, почти грубо. Руки сами сжали ее плечи, чтобы отбросить прочь. Сказал, что не нужно. Что она и так меня убила. И ушел.

Просто развернулся и ушел, потому что знал – еще одна секунда, и я сломаюсь. Сдамся.

И сейчас я иду по коридору, и я в ярости. Глухой, бессильной ярости. На нее. На себя. На весь этот цирк. Илья ждет в столовой, но о каком аппетите может идти речь? Мне нужно на воздух. Сейчас же. Вырваться из этих стен, иначе я взорвусь.

Я выскочил на школьный двор, сделал глубокий, дрожащий вдох, пытаясь выдавить из легких запах пыли и ее духов. Руки все еще тряслись. Но побыть одному, прийти в себя, не удалось.

– Вишнёвский, а я тебя ищу! – Раздался сзади голос. Подошел Гума. Тот самый боксёр, который когда-то пристал к Альбине в спортзале.

Любезностей у меня не осталось.

– Чего тебе? – бросил я, поворачиваясь к нему всем корпусом. – Нам не о чем с тобой говорить. Оставь меня.

Но Гума, как и следовало ожидать, не отступил. Он сделал шаг ближе, и от него пахло потом и дешевым одеколоном.

– Вы че, правда, с Льдиной расстались? – спросил он, и в его голосе слышалось неподдельное любопытство стервятника, учуявшего падаль. – Как же так? А она, между прочим, мне должна, и я до сих пор жду. Хочу с ней поговорить. Ты же, получается, уже против не будешь?

Я посмотрел на него, и вся ярость, что клокотала во мне, нашла новый фокус. Я прекрасно знал, что она ему ничего не должна. Это его убогий способ сохранить лицо. Ему не понравилось, что его отшили, и теперь, почуяв слабину, он решил добить. Поиграться. Использовать ее.

Я был зол на Альбину. До белого каления. За ее поступки, за ее слова, за тот поцелуй, что до сих пор горел на моих губах. Но зная ее историю, зная про Колю... эта история с Гумой была единственной, в которой она была на все сто процентов жертвой. Настоящей.

И даже сейчас, даже ненавидя ее, не мог допустить, чтобы такие уроды, как он, пользовались этим.

Не позволю.

Я не думал. Просто подошел к нему вплотную. Рука сама потянулась вперед, и я с силой вцепился в воротник его рубашки, дернув на себя. Его ухмылка сползла, сменившись шоком.

– Она моя, – прорычал я, глядя ему прямо в глаза. В них плескалась тупая злоба. – Понял? И даже не смей к ней подходить. Таким животным, как ты, она никогда не ответит взаимностью.

Гума взбесился. Его лицо побагровело, жилы на шее надулись. Он рявкнул что-то нечленораздельное и рванулся, пытаясь нанести удар.

Но я был начеку.

Рука сама встала в блок, приняв на себя всю силу его кулака. Боль резко отдалась в предплечье, но удар прошел мимо.