Поиграем в любовь?

40

Влад

Я шел, и каждая ступенька отдавалась в висках глухим, яростным стуком. Гнев – густой, черный и обжигающий – кипел во мне, не находя выхода. Но отступать я не собирался. Хватит. Хватит этих игр, этих взглядов исподтишка, этих улыбок другим на зло. Я хотел поговорять с ней. С глазу на глаз. Без свидетелей, без этих дурацких школьных стен. Выжать из нее правду, какой бы горькой она ни была. Узнать, наконец, для чего она все это делает.

И при этом... черт, при этом какая-то часть меня все еще тянулась к ней. Как дурак. Как последний идиот, который, получил нож в спину несколько раз. Ненависть и эта дурацкая, неизжитая тяга сплетались в тугой узел под ребрами, мешая дышать.

После той картины у школы, после того как я видел, как Гума ее целует, а она... она не оттолкнула его сразу, а позволила утащить себя за угол... вроде бы все должно было встать на свои места. Все должно было стать кристально ясно. Она – стерва, играющая в свои игры. Но мне – нет. Моему упрямому, предательскому сердцу – нет. Неужели она и правда такая? Или там, за углом, было что-то еще? Вот сейчас мы это и выясним.

Я знал, что в это время ее родителей дома быть не должно. И это давало мне преимущество. Я смогу потребовать ответов. Смогу говорить жестко, не опасаясь посторонних глаз и ушей. Смогу, наконец, сорвать с нее все эти маски.

Я позвонил в дверь. Стучал сердцем, сжав кулаки в карманах куртки, готовый к ее высокомерному взгляду, к колкости, к новой лжи.

Дверь открылась. И...

И весь мой гнев, вся моя решимость наткнулись на такую стену, к которой я был абсолютно не готов.

Она стояла на пороге. Бледная, как привидение. Ее обычно безупречные белые волосы были растрепаны. Глаза... они были опухшими, красными, и по щекам измазанной тушью текли черные следы. Она смотрела на меня не с вызовом, не с холодностью, а с животным ужасом. С таким потерянным и разбитым видом, что у меня на секунду перехватило дыхание, и я забыл, зачем пришел.

Мы стояли молча, секунду, другую. И тут она выдохнула, ее голос прозвучал тихо, срывающеся, полным отчаяния:

– Пожалуйста... нужна твоя помощь.

Прежде чем я успел что-то сообразить, ее холодная, дрожащая рука схватила меня за запястье. Она потянула меня в квартиру, почти втащила внутрь, резко захлопнула дверь и, не отпуская моей руки, повела за собой по коридору, прямо в свою комнату.

Я шел, как во сне, ведомый ее порывом. Мозг отказывался работать.

Она втолкнула меня в свою комнату и закрыла дверь. Мы остались одни. В том самом пространстве, где пахло ей, где на столе лежали наши общие конспекты, где когда-то мы сидели вдвоем. И теперь здесь стояла эта испуганная, плачущая девушка.

И тут она выложила все. Слова срывались с ее губ, путались, но несли в себе такую неприкрытую правду, что у меня похолодело внутри. Она рассказала про шантаж. Про то, как Гума подошел к ней после столовой. Про фото. Про то, что все, что я видел – этот поцелуй, то, как она позволила увести себя за угол – было не ее выбором.

Она говорила так искренне, ее голос дрожал, слезы снова наворачивались на глаза. Это было так правдоподобно, так не похоже на холодную, расчетливую актрису, в которую я пытался себя заставить верить. И я стоял, совершенно сломленный этим откровением, в полном смятении. Где тут правда, а где ложь? Была ли это очередная, еще более изощренная игра? Но если это правда... Гума по слухам был на такое способен.

Не думая, я достал телефон. Еще со старой школы у меня был один приятель, гений IT. Он не занимался чем-то противозаконным по крупному, но взломать чей-то аккаунт в соцсети ради помощи другу – для него было делом чести. Я коротко объяснил ситуацию, попросил помочь.

Мы с Альбиной молча сидели в ее комнате, пока я переписывался с ним, передавая всю информацию, что она мне рассказала. Напряжение висело в воздухе, густое, как смог. Она не плакала, просто сидела, сгорбившись, и смотрела в одну точку, обхватив себя за плечи.

И тогда пришел ответ. И это был не просто ответ. Это был разгром. Мой знакомый нашел не только переписку, где Гума напрямую договаривался с каким-то фотошопером, причем в ней ясно говорилось, что нужно «налепить лицо этой альбиноски» на чужое тело. Но он также выудил из личных сообщений Гумы его собственные, откровенные фото. Настоящий джекпот.

Я поблагодарил друга. Руки слегка дрожали. Все же Альбина не соврала.

Я поднял на нее взгляд. Она выдохнула с таким глубоким, сдавленным облегчением, что, казалось, все ее тело сдулось. Она на мгновение прикрыла глаза, словно не веря, что кошмар закончился.

– Спасибо, – прошептала она. Потом ее губы снова шевельнулись, она хотела сказать что-то еще, но... промолчала. И я не стал выпытывать. В тот момент это было неважно.

Я просто переслал ей все: и скрины переписок, и его компрометирующие фото.

– Теперь у тебя есть все, чтобы он к тебе больше не подошел, – сказал я глухо.

То, зачем я изначально пришел – тот тяжелый, выясняющий отношения разговор, – просто вылетело из головы. Собравшись с мыслями, я поднялся, чтобы уйти. Она, конечно, предложила остаться, попить чаю. Голос у нее был тихий, почти робкий. Но я покачал головой.

– Нет. Не стоит.

Я не мог. Не мог вот так просто сесть с ней за стол, будто между нами ничего не произошло.

Да, сейчас я знал правду об этой истории с Гумой. Но это не отменяло всего остального. Не отменяло того видео. Не отменяло ее слов в общем чате. Не отменяло парня из параллели. Не отменяло той глубокой раны, которую она нанесла мне своим неверием в наши отношения, своим быстрым бегством к другим.

Мне было по-прежнему больно. И неприятно. Глубокая, ноющая обида сидела в груди, и просто знать, что в одном конкретном случае она была не виновата, не могло ее исцелить.

Я вышел из ее квартиры, и на душе было тяжело и пусто. Я помог ей. Сделал то, что должен был сделать любой человек. Но простить... простить я ее не мог. Слишком много было сломано.