Поиграем в любовь?

41

Альбина

Последний звонок. Воздух в раздевалке, где мы, одиннадцатиклассницы, готовимся к выходу, густой от запаха духов, нервного пота и натянутых улыбок. Кто-то судорожно поправляет банты на фартуках, кто-то вытирает подведенные тушью глаза, кто-то беззвучно шепчет слова вальса. А я стою у стены, и будто меня не существует. Я – призрак в белом фартуке и темно-синем платье, пустая оболочка, которую сейчас выведут на сцену.

Рядом – Влад. Он не смотрит на меня. От него исходит волна такого леденящего напряжения, такой абсолютной, осязаемой неприязни, что мне физически не хватает воздуха. Он испытывает ко мне отвращение. Это слово висит между нами, тяжелое и несправедливое. Что я еще сделала? Что могла сделать, чтобы он возненавидел меня так, словно я не человек, а нечто гадкое и отталкивающее?

Я прекрасно помню его сообщение. Эти слова выжжены в памяти: «...худшее, что было в моей жизни». Но я до сих пор не понимаю ПОЧЕМУ. Весь май он... терпел меня. Порой, сквозь зуба, бросал фразы, даже вступался, когда какие-то идиоты из параллели пытались меня задеть. А потом – как ножом отрезало. Тотальный игнор. Даже классную пытался уговорить сменить пару, но она была непреклонна. И вот мы здесь. Повторяем уже в коридоре танец.

Он нехотя, будто касаясь чего-то грязного, берет мою руку. Его пальцы холодные и жесткие. Вторая его рука ложится на мою талию – не обнимает, а фиксирует, как предмет. В танце он не смотрит на меня. Его взгляд устремлен куда-то поверх моей головы, в какую-то точку в будущем, где меня нет. Он даже, кажется, задерживает дыхание, лишь бы не вдыхать один со мной воздух.

Я стою, и комок в горле растет с каждой секундой, грозя прорваться рыданием. Я люблю его. Так сильно, что от этой любви трещит по швам душа. Так сильно, что готова стерпеть все его презрение, лишь бы вот этот миг, эта жуткая близость, длилась вечно.

Мои руки ледяные и влажные от нервного пота. Это наш последний день. Последний звонок. А он – самый ужасный день в моей жизни. Я уже сейчас знаю, что не смогу смотреть на фотографии и видео. Не смогу видеть это застывшее на моем лице подобие улыбки и эту бездну в его глазах.

Объявляют наш класс. Мы резко, как марионетки, выравниваемся. Влад с силой сжимает мою руку и ведет за собой на позицию. Я глотаю ком, и ноги сами несут меня вперед. Музыка. Первые такты вальса. Тело на автомате выполняет выученные движения. Я улыбаюсь. Натянуто, неестественно, уголки губ дрожат. Со стороны, наверное, выгляжу как счастливая выпускница.

Я мельком вижу лица – сияющие глаза родителей, умиленные улыбки учителей, восторг младшеклассников. Все смотрят на нас. На красивую картинку. Они не видят, что внутри у меня руины.

А потом я перестаю видеть их. Мой взгляд прилипает к нему. К его скованному профилю, к напряженной линии губ. Я пытаюсь настроиться на ощущения. Запомнить все. Тепло его ладони, даже сквозь лед неприязни. Твердость его плеча под моими пальцами. Запах его одежды, знакомый и такой далекий. Это в последний раз. В последний раз наши пальцы переплетены. В последний раз он так близко.

И потом... что-то во мне обрывается. В тот момент танца, когда мы должны максимально сблизиться, и я, постановочно, обязана положить голову ему на плечо, я делаю это. Щека касается ткани его пиджака. Сердце замирает. И в такт музыке, в полнейшей, оглушительной тишине моего отчаяния, я шепчу так тихо, что слышу только я и он:

– Я люблю тебя, Влад.

Движение уносит меня прочь, оставляя между нами расстояние вытянутой руки. Я поднимаю на него глаза. И вижу его лицо. Сначала – ошарашенное, не верящее услышанному. Будто я плюнула ему в душу, а не призналась в любви. А потом... потом его черты застывают, становятся каменными. Его пальцы сжимают мою талию и руку с такой силой, что больно. На скуле играет желвак.

Мы снова приближаемся. И он, наклоняясь, говорит мне прямо в ухо. Его голос – низкий, вибрирующий от сдержанной ярости, – режет меня, как лезвие:

– Не смей мне этого говорить. Замолчи. Ненавижу.

Он отталкивает меня в следующем движении, и я отдаляюсь, глядя на него так, будто он только что выстрелил мне в сердце. Что я надеялась услышать в ответ? Смех? Удивление? Что-то, кроме этой ненависти?

Но нет. Только лед. Только приказ замолчать. И я понимаю, что это и есть наш последний, прощальный танец. Танец смерти нашей любви. И мелодия вальса звучит для меня похоронным маршем.

Когда музыка стихла, и мы, еще держась за руки, прошли к своим местам, на мне не было живого места. Казалось, каждый нерв оголен, каждое прикосновение его пальцев оставило на коже ожог. Слова директора, поздравления учителей, радостные возгласы родителей – все это доносилось до меня как сквозь толстое стекло. Глухой, бессмысленный шум.

Я не помню, как поднималась на сцену. Не помню, как мне вручили тот самый, выстраданный годами учебы, красный аттестат и золотую медаль. Единственное, что врезалось в память – момент, когда вызывали Влада. Он прошел уверенно, его высокая фигура в идеально парадном костюме. Ему вручили то же самое. Мы – единственные отличники в классе. Две яркие звезды, которые должны были сиять вместе. А вместо этого мы - два черных солнца, погасивших друг друга.

Только Мира видела мое настоящее состояние. Она ловила мой взгляд, ее глаза полные тревоги, пытались передать поддержку. Она что-то шептала, пыталась шутить, но ее слова разбивались о ледяную стену моего отчаяния. Ничего не помогало.

После официальной части нас ждал выпускной. Он должен был пройти в тот же вечер. Родители сняли для нашего и параллельных классов большой изящный шатер недалеко от берега реки. Сначала все разъехались по домам – переодеться, прийти в себя.

Дома, перед родителями, я изо всех сил пыталась корчить счастливую гримасу. Улыбалась, шутила, показывала медаль. И, кажется, у меня получалось. Они, конечно, знали о нашем с Владом расставании, но, видя мое «хорошее» настроение, не донимали вопросами. Их радость за меня была искренней, и я чувствовала себя последней обманщицей, притворяясь той счастливой девушкой, которой не была уже очень давно.