Поиграем в любовь?

42

Альбина

Всю первую часть вечера меня терзала одна навязчивая мысль: спросить у его родителей. Узнать напрямую. Может, они знали. Но поймать момент не удавалось. Его мать с отцом то уходили общаться с другими взрослыми, то стояли рядом с ним и Юлей, образуя ту самую счастливую, цельную картину, в которой мне не было места.

Мира весь вечер пыталась меня отвлечь. Таскала за собой, смешила, заставляла пробовать угощения, шептала на ухо: «Забей на них, Льдинка! Посмотри, сколько тут других ребят, они на тебя смотрят! Забудь его, он не стоит твоих слез!»

Но она не понимала. Я не могла просто «забить». Не тогда, когда он был в десяти метрах от меня, и каждый его смех, каждый взгляд, брошенный на Юлю, вонзался в сердце как нож. И особенно не сегодня. Это были последние часы, когда мы физически находились в одном пространстве. Последние часы, когда я могла хоть краем глаза видеть его. А потом – все. Мы разъедемся. Я уже окончательно решила, что уеду в Казань. Как можно дальше. Хорошо хоть, Мира едет со мной, хоть и на другую специальность, но будем в одном заведении. Мы уже даже комнату в общежитии присмотрели. Может, там, вдали от этих мест, от этих воспоминаний, у меня получится начать все с чистого листа. Может, получится забыть.

Когда основная часть ужина подошла к концу и начались шумные конкурсы, мне стало невыносимо душно. Шум, крики, всеобщее веселье давили, не хватало воздуха. Я тихонько отодвинулась, поймала взгляд Миры и, сделав вид, что поправляю платье, шепнула:

– Отойду в туалет, скоро вернусь.

А сама пошла не в сторону туалета, а в противоположную сторону – к темнеющей воде. Шум музыки и смеха постепенно отдалялся, сменяясь тихим шелестом камышей и мягким плеском волн. Я дошла до одинокой лавочки у самой кромки берега. Подошвы моих каблуков с хрустом проваливались в сырой песок.

Я опустилась на прохладное дерево, подняла глаза к небу. Там уже почти не осталось следов заката. Лишь на самом горизонте тянулись две тонкие, угасающие полосы малинового и сиреневого, как последний вздох дня. Остальное небо было темно-синим, бархатным, усыпанным первыми, еще робкими звездами.

В горле стоял тот самый колючий ком, глаза жгло, но слез не было.

Они будто застыли где-то внутри, превратившись в тяжелый, непроливающийся камень.

Хотелось зарыдать, выплеснуть всю эту боль, тоску и несправедливость, но не получалось. Не было сил даже на это. Была только пустота, пронизанная острой, ноющей болью утраты.

Я сидела, сжавшись, в своем красивом платье, которое он так и не увидел, и смотрела, как гаснут последние краски нашего общего последнего дня.

Вдруг рядом послышался легкий хруст песка под каблуками. Я резко обернулась, надеясь и боясь одновременно. Но это была не его тень. Это была Юля. Она стояла в своем нарядном платье, слегка покачиваясь на неровном песке, и смотрела на меня с выражением странной, хищной жалости.

– Льдина, – начала она, и в ее голосе не было злорадства. Было что-то вроде снисходительного сожаления. – Сидишь тут одна… Честно, мне тебя жаль. Правда.

Я не ответила, лишь сжала руки на коленях. Она вздохнула и сделала шаг ближе.

– Просто… нужно уже отпустить. Понимаешь? Дай ему быть счастливым. Со мной. Мы… – она позволила себе легкую, счастливую улыбку. – У нас все серьезно. Он даже… уже решил остаться здесь учиться. Здесь. Со мной. Взрослые планы строим, понимаешь?

Она подмигнула мне, как будто делилась безобидной девчачьей тайной, а не перерезала последние живые нити внутри меня.

– Так что… будь умницей. Не мучай себя и его. Всем будет лучше.

Она повернулась и пошла обратно к шатру, ее фигура медленно растворялась в сумерках. А я осталась сидеть, вкопанная в лавочку, как истукан. Его решение остаться… с ней.

Господи. Самой очень больно повторять эти слова...

Я не успела даже осмыслить этот удар, как с другой стороны ко мне приблизилась еще одна фигура – более крупная, солидная.

Отец Влада.

Он подошел молча и сел на скамью на почтительном расстоянии, глядя туда же, куда и я – в чернеющую воду.

– Альбина, – сказал он спокойно, его голос был ровным, как поверхность озера перед бурей. – Я видел, как вы смотрели на него сегодня. Вы все еще его любите.

Я не отрицала. Казалось, я разучилась говорить.

– Но он… – отец Влада тяжело вздохнул, будто выбирая слова. – Он не ваш человек, – сказал мне откровенно.

Он повернул ко мне голову, и в его глазах в полумраке читалась суровая, неприятная правда.

– Он сказал, что вы ему надоели. Что он не любил вас. Что все это время ему нравилась Юлия. А с вами он был… – он сделал паузу, давая словам достигнуть цели, – чтобы добиться ее внимания. Ревность, понимаете? Самый простой способ.

Каждое его слово было похоже на удар тупым ножом. Медленным, глубоким, выворачивающим внутренности. Я чувствовала, как холодеют кончики пальцев.

– Я… Я не верю, – выдохнула я, но в моем голосе не было уверенности, только хрип.

– Вам нужно время чтобы осознать эту новость. Я понимаю, – мягко, но непреклонно сказал он. – Я как отец вижу, какой он сейчас с ней. Это… настоящее. А то, что было с вами – детская игра. Гормоны и слепая картинка перед глазами. В ваши годы это часто принимают за любовь.

Он встал, отряхнул брюки.

– Я пришел извиниться. За то, что не смог остановить это раньше. И чтобы попросить вас. Оставьте его. Живите дальше. Уезжайте в свою Казань, стройте свою жизнь. А ему… дайте быть счастливым с тем, кого он выбрал по-настоящему.

Он посмотрел на меня еще секунду – взглядом врача, констатирующего смерть, – развернулся и ушел. Его шаги по песку были беззвучными.

Я сидела одна. Полная, оглушительная тишина сомкнулась вокруг. Шум выпускного исчез. Плеск воды затих. В голове звучало эхо его слов: «Не любил. Добиться ее внимания. Детская игра».

И тогда слезы, которые не могли пробиться наружу все эти недели, хлынули разом. Не тихие струйки, а настоящая, беззвучная буря. Они текли по моему лицу, смывая тушь и весь тот дурацкий, ненужный макияж, капали на розовое шелковое платье, оставляя темные пятна. Я не рыдала. Я просто плакала – тихо, бесконечно, от всей той чудовищной боли, пустоты и осознания, что меня не просто бросили. Меня никогда не любили.