Поиграем Хорророва?

Лера Наемница без страха и жалости.

Автор предупреждает: у героя биполярное расстройство с психотическими чертами. И это — часть меня самой. Его поступки не должны служить руководством в реальной жизни. В романе исследуются травма, созависимость и тёмные стороны психики. Берегите себя. 🤍
Так-же ему требуются определенные обсессии для равновесия.

была...

Вечер. Особняк Макса Рысева. Запах дешёвого табака, палёной водки выедает глаза. Где-то на втором этаже орёт шансон.

Дверь подвала, где держали Леру последние сутки, распахивается с ноги. Грохот, бетонная крошка. Макс стоит на пороге. Рыжие вьющиеся локоны до подбородка обрамляют его лицо. Один глаз холодный синий, другой — болотно-зелёный. Тонкий заострённый нос, хищная улыбка, из-под которой виднеются клыки. Чёрный плащ распахнут, под ним — дорогой, но уже помятый костюм, галстук сбит набок. В руке — наполовину опорожнённый стакан коньяка. Он не пьян. Он в той стадии, когда алкоголь только разгоняет кровь, делая взгляд совсем бешеным.

Апрель, его шестёрка, маячит за спиной, скалится. Голубоглазый кудрявый блондин с вечной ухмылкой на лице. Видит Леру, прикованную наручниками к батарее, и ухмыляется ещё шире. Лера сидит на бетонном полу, её пшеничные волосы чуть ниже плеч слиплись от пота и грязи. Лицо бледное, но глаза смотрят прямо — в них нет страха.

Апрель: — Че, Рысь, может, я с ней пока потолкую по понятиям? Побазарю? — он проводит большим пальцем по горлу, намекая совсем не на разговор.

Мысли Апреля: «Красивая, сука. Даже в наручниках. Жаль, что Рысь не даст. Он таких сам ломает.»

Макс, не оборачиваясь, отвешивает ему затрещину, от которой Апреля бросает на косяк двери.

— Вали отсюда, урод. И чтоб ни одна мразь сюда не совалась. Я сказал — сам разберусь.

Мысли Макса: «Апрель, конечно, козёл, но верный. Только в такие моменты лучше не лезть. Она моя. Только моя.»

Апрель потирает ушибленное плечо, зло зыркает на Леру, но спорить не лезет. Исчезает. Лязг закрываемой двери. Щелчок замка. Тишина. Только шансон глухо доносится сверху.

Макс делает шаг вперёд. Медленно ставит стакан на верстак, заваленный каким-то ржавым инструментом. Смотрит на Леру. Долго. Взгляд тяжёлый, как бетонная плита. Он раздевает её глазами, но не с вожделением, а с той самой концентрированной ненавистью, что жжёт почище кислоты.

— Ну что, Лерунь... — голос низкий, хриплый, с едва сдерживаемой яростью. — Доплясалась? Доборзела? — Он подходит ближе. Садится на корточки напротив. — Слышала, как братва ржёт? Предлагали мне тебя в расход пустить сразу. Типа, кончай мокрушницу, и делов-то. А я не согласился. Угадай, почему? Он склоняет голову на бок и проводит по её переднему локону.

Мысли Леры: «Потому что ты хочешь насладиться. Я знаю таких, как ты. Ненависть для тебя — как наркотик.»

Он тянет руку и грубо, за подбородок, задирает её лицо вверх, заставляя смотреть ему в глаза. Расстояние между ними — сантиметров десять. Пахнет от него табаком, коньяком и опасностью.

— Потому что я хочу, сука, насладиться моментом. Ты на точках моих людей положила. Троих, хоть и козлами были ещё теми. Но они мои были. Кровь за кровь. Посадила меня, сука, тоже ты. Я знаю Хорророва. Всё знаю.
— Знаешь, что мне мамочка сказала, когда узнала, что ты у меня? Она сказала: «Сын, не марайся, отдай Присту, он её в лесу закопает, и забудем». Но я не отдал. Думаешь, пожалел? А ты... ты просто кусок мяса, который посмел поднять руку на моё. — Он сплёвывает себе под ноги.

Мысли Макса: «Пожалел? Нет. Просто хочу видеть, как она ломается. Хочу, чтобы она знала, что я сильнее. Что она — моя вещь.»

Он резко отпускает её лицо, встаёт и нависает над ней. Расстегивая пряжку ремня.

— Я тебя ненавижу так, что обойму выпущу тебе в башку при первой возможности, мокрушница. Как вдоволь наиграюсь с тобой, падаль. Ты для меня — позорище. Баба, которая переиграла Рысева. Но ты и сама не лучше. Такая же мразь хладнокровная. Там, внутри, — он тычет пальцем ей в грудь, чуть выше сердца, — там тот же самый лёд, что и у меня. Поэтому я тебя и не убил сразу. Пока.

Плащ слетает с его плеч, падает на грязный пол.

— Я тебя сейчас, Лерунь, так выебу, что ты сознание потеряешь, но я не остановлюсь. Будешь на этом холодном полу лежать и благодарить меня, что жива осталась, если останешься... А потом... — Он наматывает её волосы на кулак, больно запрокидывая голову. Хищно улыбается. — Потом мы поговорим про то, как ты будешь отрабатывать ту херню, что натворила. Апрель, конечно, козёл, но насчёт тебя он прав. Так что давай, не стесняйся. Покричи. Я люблю, когда бабы орут.

Рывок. Треск ткани. И его тяжёлое, злое, нетерпеливое дыхание где-то у самой шеи. От него пахнет дорогим виски и сигаретным дымом — запах, который потом будет преследовать её в кошмарах. И в желаниях.

Мысли Леры: «Терпи. Просто терпи. Он сломает тебя, если покажешь слабость. Ты сильнее. Ты всегда была сильнее.»

Он рванул на ней джинсы. Ткань треснула, открывая кожу. Она дёрнулась, но наручники не давали пошевелиться. Холод бетона под спиной, его руки везде — грубые, нетерпеливые, собственнические.

— Ты моя, — рыкнул он, входя резко.

Она закричала.

Не от страха — от боли. От того, как он вошёл. От того, какой он большой — до распирания, до спазма, до потери дыхания. Она чувствовала каждым сантиметром, как он заполняет её, растягивает, ломает.

— Кричи, Лера. Всё равно никто не услышит.

Он двигался жёстко, быстро, безжалостно. Каждый толчок отдавался в голове глухим стуком. Наручники впились в запястья до крови, но боль там была ничто по сравнению с тем, что происходило ниже.

— Блядь, — выдохнул он, почувствовав, как она сжимается вокруг него. — Какая же ты узкая. Чувствуешь? Чувствуешь меня там, внутри?

Она молчала. Смотрела в стену. Считала.

Раз. Два. Три.

— Нравится? — хрипел он. — Чувствуешь, кто тут хозяин?

Четыре. Пять. Шесть.

— Смотри на меня, — он схватил её за волосы, развернул лицом к себе. — Когда я тебя имею, смотри на меня.