Поймать балерину

Спасение

- И вот, представляете, Роберт неожиданно заходит в гостиную, где я мирно сижу за вышиванием, и говорит: «Я видел тебя на улице, с молодым человеком!», а это газетчик, я просто газеты покупала к завтраку! А потом он берет подтяжки, складывает их этак вдвое… Ну, я уже ждать не стала, как побежала на второй этаж!

Бормотание Мадлен, уже успокоившейся и опять ударившейся в воспоминания о счастливой супружеской жизни с месье Борчиком, убаюкало меня, несмотря на ужас ситуации и пронизывающий холод. 

Сквозь ее рассказ я слышала, как ругались мужчины, в очередной раз выясняя, в какую сторону грести, как пытались с ними обсуждать этот вопрос женщины… 

Я ничего не хотела обсуждать. 

Мы находились в открытом море, по моим наблюдениям, уже целую вечность, я  давно не чувствовала своих ног, и радовалась только, что пальто, купленное в Париже Диким Даниэлем, был длинным и теплым. Меховая горжетка служила исключительно декоративным целям и не добавляла тепла, но , по крайней мере, под нее не задувало. У некоторых моих спутников ситуация была гораздо хуже. 

Особенно страдала от холода маленькая девочка, хотя  мать ее и прижимала к себе, стараясь согреть теплом своего тела. 

Но одежда у них обеих была скудная и явно не для путешествия по волнам. 
Ребенок плакал, мать ничем не могла ей помочь, она и сама посинела от холода. 

Не выдержав, я неловко расстегнула пальто, выпростала из рукавов руки и прямо под ним сняла теплую блузу от дорожного костюма и теплую русскую шаль, доставшуюся мне в подарок от самого Дягилева. 
Ветер мгновенно проник под распахнутые полы пальто, и я  тут же промерзла до костей. Быстро запахнув полы,  протянула блузу и шаль женщине. 

- О… Спасибо вам! Спасибо! 

Она начала торопливо кутать малышку, хнычущую от боли в руках и ногах. 

- Разотрите ей ножки и обмотайте шалью, - посоветовала я, вспоминая, как сама мерзла зимними парижскими ночами в своей плохо отапливаемой каморке. 

- Ох, добрая вы душа, Анни, - покачала головой Мадлен, - вот и мой месье Борчик был…

Я плотнее запахнулась в пальто, сунула руки в рукава и прижалась к рыжеволосой болтушке, бессовестно пользуясь теплом ее тела. 

Закрыла глаза, стараясь вспомнить что-то приятное. Отвлечься от ужасающего холода, тяжелого плеска волн за бортом и мыслей о скорой смерти. 

Вспоминался все тот же холодный Париж. 
Правда, тогда я не мерзла. Некогда было мерзнуть. 
Дягилев принял меня во второй состав, на подтанцовку к примам. 
Как я радовалась, Боже мой! 
Не каждая танцовщица имела возможность видеть в живую, да еще и репетировать в одном помещении с такими яркими балетными звездами, как Павлова, Карсавина, Больм, Нижинский! 
Это был незабываемый опыт, непередаваемые ощущения! 
У меня эти люди вызывали одновременно восхищение, страх, зависть и отчаяние. 
Последнее – потому что, глядя на них, я отчётливо понимала, насколько прав Артур. Мне никогда не достичь их высот. 

Это были времена счастливые и одновременно несчастные. 
Артур оставил меня в покое, он , наверно, что-то пытался сделать, как-то испортить мою репутацию, но Дягилев, принимавший все решения по составу труппы, с ним не общался и не принимал во внимание его доводы. 
Мне было известно про подковерную возню, затеянную моим первым мужчиной, все же артисты мало что способны удержать в тайне, и от осознания своей слабости делалось больно. 
Как я могла ему поверить?
Как могла не увидеть в нем обыкновенного альфонса? 
Может, потому что не считала себя никогда лакомой целью для подобных мужчин? Я все же очень плохо знала мир, проведя десять лет своей жизни за закрытыми дверями пансиона. 
Только потом я поняла, что Артур меня практически воспитывал под себя. Внушал, что хотел, обучал, чему хотел. Он внушил мне, что я могу быть знаменитой танцовщицей, водил на балеты и тайком показывал чудесные и редкие даже в Париже записи выступлений русских балерин. 
Он все делал для того, чтоб я считала его самым близким человеком, своим учителем, единственным, кому следовало доверять. 
И он добился своего. 
Следующим логичным шагом была наша любовная связь. 
И она случилась в итоге. Пусть не так скоро, как того хотел Артур, но я все же сдалась. 
Конечно же,  Артур был уверен в моей податливости, после всего случившегося у меня не оставалось другого выбора, только выйти за него замуж. 
Несмотря на то, в Париже, а уж тем более в труппе, нравы были более, чем свободные,  в любом другом городе Франции, да хотя бы в моем родном Руане, меня бы заклеймили позором…
И потому Артур и не смог сдержаться, когда я поступила не так, как он хотел. Не оправдала ожиданий и вложенных усилий. 
А уж после того, как я твердо дала понять, что не собираюсь больше быть с ним…
Да, он имел право озлобиться. 
Я его понимала, но прощать и идти к нему с повинной не собиралась. 
Несмотря на то, что Артур считал меня никудышной танцовщицей, все факты говорили об обратном. 

Меня ценили в труппе, и постановщик балета, и сам Дягилев. 
А импресарио, Сол Ёрок, напрямую говорил, что готов меня предлагать в известные балетные труппы. 
Балеты «Русского сезона в Париже» шли с постоянным успехом, даже спорные постановки Нижинского в итоге потрясали публику. 
Да и сама публика была совершенно иной, не такой, что приходила на выступления парижской труппы в Опере. 

Я наконец-то начала понимать, каково это – выступать перед благодарными зрителями, со слезами на глазах аплодирующими в финале. И мне аплодирующими! И мне тоже! 
Меня стали узнавать в лицо поклонники балета, караулить на улице у черного входа в Оперу. 
Моё фото напечатали в газете с подписью : «Восходящая звезда балета». 

Все шло чудесно. Настолько, что я иногда думала, будто угодила в сказку, в волшебный сон. 
И все боялась проснуться. 

Жизнь моя по-прежнему не была нормально устроена, комнатка за день и вечер промерзала насквозь, а зима на Париж упала холодная… Приходилось кутаться во все свои теплые вещи, как-то пришла на репетицию с насморком, разговорилась с Дягилевым о холодных парижских ночах… И он в тот же вечер, после выступления, подарил мне чудесную пушистую шаль, сказав, что такие делают только в России, в городе с труднопроизносимым названием Оренбург, из пуха местных коз.