Пока автор не смотрит

Глава четвёртая. Комната между

Первое время они просто сидели.

Книга лежала на столе между ними, раскрытая, как улика, к которой никто не спешил прикасаться. Дэниел смотрел не на текст — на собственные руки. Он сжимал и разжимал пальцы, словно проверял, подчиняются ли они ему по-прежнему.

— Это не может быть правдой, — сказал он наконец. Голос прозвучал тише, чем он ожидал. — Я не… я не могу быть кем-то написанным. У меня есть прошлое.

Эллисон не перебивала. Она слишком хорошо знала эту интонацию — так говорили люди, которые ещё надеялись договориться с реальностью.

— Детство, — продолжил он. — Дом. Школа. Я помню, как Клэр однажды залила кухню, потому что решила, что посудомоечная машина «сама как-нибудь разберётся». Я орал на неё полчаса.

Он вдруг усмехнулся — коротко, почти болезненно.

— Это же не сцена. В этом нет смысла. Никакой драмы.

— В книгах тоже есть бытовые сцены, — сказала Эллисон.

Он резко поднял голову.

— Но не такие. — Он покачал головой. — Это было… глупо. Нелепо. Мы потом смеялись. Она всегда так делает — сначала всё портит, а потом смеётся так, будто мир обязан простить.

Имя сестры прозвучало иначе, чем раньше. Теплее. Настоящее.

Эллисон почувствовала, как внутри снова поднимается то же липкое ощущение — смесь вины и чего-то похожего на вторжение. Она знала Клэр слишком хорошо. Знала, как та ненавидит готовиться к экзаменам. Знала, как упрямо избегает разговоров о будущем. И знала — теперь знала наверняка, — что всё это было написано.

— Когда ты оказался здесь? — спросила она.

— Сегодня. — Он провёл ладонью по лицу. — Я уже говорил, что был в библиотеке. Позже я вышел на улицу. Просто вышел. И солнце… — он запнулся. — Солнце было таким ярким, что я щурился.

Эллисон подняла взгляд.

— Солнце?

— У нас почти всегда солнечно, — сказал он, будто оправдываясь. — Сан-Ривер. Ты бы его возненавидела. Белые улицы, светлые дома, люди ноют, если два дня подряд пасмурно.

Он усмехнулся, но в улыбке не было веселья.

— А потом я моргнул — и оказался здесь. — Он обвёл взглядом её квартиру. — В городе, где дождь идёт так, будто кто-то забыл выключить его. Здесь даже свет другой. Тяжёлый.

Эллисон невольно посмотрела в окно. Стекло было мутным от влаги, небо — ровно серым, без оттенков.

— Хуже, чем осенью в Лондоне, — пробормотала она.

— Вот именно, — кивнул он. — Поэтому поверить в переход оказалось… удивительно легко. Слишком резкая разница. Как будто я шагнул не через улицу, а через границу.

Он снова посмотрел на книгу. Теперь — иначе. Не как на доказательство, а как на угрозу.

— Если я отсюда… — начал он и замолчал. — Если я правда из книги, то почему я помню всё это?

— Потому что персонажам тоже дают прошлое, — сказала Эллисон. — Иначе они не будут выглядеть живыми.

Слова прозвучали спокойно, почти нейтрально, но внутри у неё что-то болезненно сжалось. Эллисон поймала себя на том, что говорит так, словно читает лекцию — с правильными формулировками, логическими связками, без лишних эмоций. Так было проще. Так всегда было проще, когда происходило что-то, для чего не существовало готовой реакции.

Она вдруг ясно увидела себя со стороны: человека, который привык объяснять смерть другим, но никогда не задавался вопросом, кто объяснит её саму. И мысль о том, что книга может с той же лёгкостью разложить по полочкам её детство, привычки, выбор профессии, оказалась неожиданно болезненной.

«Если это всё написано, подумала она, то где тогда заканчиваюсь я?»

Ей не было страшно в привычном смысле этого слова. Страх требовал бы движения, бегства, решения. А здесь было другое — ощущение, что пол под ногами медленно, почти вежливо, перестаёт быть твёрдым. Что всё, что она считала своей устойчивостью, было не заслугой характера, а особенностью конструкции.

Эллисон снова почувствовала злость. Не на Дэниела — на саму ситуацию. На то, что её собственная жизнь вдруг оказалась объектом анализа, а не фактом. Она слишком хорошо знала, как легко чужая история превращается в материал, если смотришь на неё со стороны.

И именно этого она не могла себе простить.

Дэниел медленно покачал головой.

— Значит, всё, что я считал собой… — Он не закончил фразу.

Эллисон молчала, позволяя парню самому понять, как реагировать на то, что твоя жизнь, как оказалось, написана с чьей-то лёгкой руки.

Чуть подумав, Дэниэл хмыкнул:

— В целом, у этого есть смысл. Я всегда был как будто где-то в стороне, появляясь, когда это нужно, и исчезая, когда нужда во мне отпадала. Просто… раньше я об этом не задумывался. Да и зачем – мне ведь никогда в голову не могло бы прийти, что я – пара слов в чужой работе.

Дэниел сидел не напротив, а чуть сбоку, оставив между ними расстояние, которое можно было при желании сократить, но не обязательно. Он держал кружку двумя руками, будто согревался, хотя в комнате было тепло.

Эллисон заметила, как он каждый раз поворачивается к ней корпусом, даже когда говорит о чём-то нейтральном. Не навязчиво, не демонстративно — скорее так, как люди делают, когда хотят быть услышанными целиком.

Она поймала себя на том, что перестала скрещивать руки на груди. Это было мелкое, почти незаметное изменение, но от него внутри стало тревожно, как от расстёгнутой пуговицы на пальто в ветреный день.

Тишина снова растянулась. В этой тишине было слишком много смысла.

— Ты сказал, — произнесла Эллисон наконец, — что пришёл, чтобы спасти меня.

Он поднял на неё взгляд.

— Да.

— Ты сказал, что меня убьют.

Он кивнул, уже без колебаний.

— Ты уверен?

— Абсолютно.

Она встала. Прошла к окну, постояла, глядя на дождь, который не собирался заканчиваться. Впервые за долгое время ей захотелось, чтобы что-то произошло резко — гром, вспышка, хоть какое-то подтверждение, что мир способен на внезапность.

Этого не случилось.

— Тогда, — сказала она, не оборачиваясь, — давай уточним.