Пока цветёт лилия

Пролог

Сладкая ложь гласит: монстр уничтожит весь мир ради тебя. Горькая правда в том, что настоящий монстр не станет выбирать.

Он уничтожит мир вместе с тобой.

Рука.

Грёбаная человеческая рука.

Он не просто нёс её за спиной. Он играючи раскачивал оторванной конечностью в такт своим мягким, хищным шагам.

Вперёд-назад. Вперёд-назад.

Словно сраный Пеннивайз, радостно вышагивающий из тумана навстречу перепуганному ребёнку, только вместо красного воздушного шарика в его пальцах была намертво зажата чужая плоть. С порванных, свисающих сухожилий на раскалённые осколки с тихим шипением падали густые чёрные капли, но его, казалось, это совершенно не заботило.

Он смотрел только на меня.

Вокруг нас, содрогаясь от утробного рёва, захлёбывался в огне и собственной крови «Блэквуд». Неприступная крепость. Элитный храм высокомерной психиатрии.

Бетонные перекрытия стонали и рушились, погребая под собой десятки жизней. Дорогая пластиковая обшивка стен плавилась, стекая на пол ядовитыми слезами, а с потолка сквозь выдранные провода хлестал ослепительный дождь из искр. Воздух превратился в густой, удушливый коктейль из угарного газа и сладковатого, до рвоты первобытного смрада жареного мяса.

Я сидела в луже крови, вжимаясь лопатками в стену, и не могла даже закричать. Спазм намертво парализовал горло. Вместе с этим рушащимся зданием прямо на моих глазах обращалось в пепел всё, во что я когда-либо верила.

Всю свою жизнь я наивно полагала, что безумие — это просто химический сбой. Ошибка в нейронных связях, которую можно сковать препаратами, запереть в изоляторе и разобрать на сухие латинские термины в диссертации. Мой мир был безопасным, стерильным и правильным. Я думала, что мы, врачи, — ангелы в белых халатах, надёжно защищённые бронированным стеклом и протоколами безопасности.

Самонадеянная, слепая идиотка.

Настоящее зло не имеет диагноза. Оно не бьётся в истерике под дозой галоперидола и не носит смирительную рубашку.

Оно просто ждёт.

Ждёт, пока ты сам откроешь дверь.

На нём не было верха — лишь пропитанные копотью и кровью некогда белые больничные штаны. В пульсирующих вспышках аварийных ламп обнажённый торс блестел от пота и казался высеченным из чёрного мрамора. Густые корни татуировок, хищно оплетавшие его плечи, дышали и извивались в игре теней, жадно впитывая в себя абсолютный хаос.

Время замерло.

Грохот рушащихся стен, истошные вопли людей, горящих где-то на нижних этажах, пронзительный вой сирен — всё это исчезло. Схлопнулось в звенящий, ледяной вакуум.

Моё сердце пробило грудную клетку и рухнуло в бездну. В угольно-чёрных глазах не было сумасшествия. Там полыхал кристально чистый, сокрушительный экстаз дьявола, получившего свою самую желанную жертву. Он смотрел на то, как я трясусь — перемазанная сажей, жалкая, лишённая своей хвалёной гордыни, — и буквально пил мой парализующий ужас.

Он не стал вскидывать автомат, небрежно лежащий в руке. Быстрая смерть от пули была бы слишком скучным, слишком милосердным финалом. Эван просто склонил голову набок, с садистским восхищением разглядывая свою сломанную куклу. Перепачканное копотью лицо исказилось. Губы медленно растянулись в широком, хищном оскале, от которого остатки моего рассудка разлетелись в труху, и с пугающей, издевательской нежностью произнесли:

— Время вышло, моя маленькая лилия.

Тик-так.