Пока цветут звезды

Пролог

На планете Элиан никогда не бывает холодно.

Два солнца — большое Золотое и малое Голубое — заливают её мягким, вечным светом, и даже в ночные часы, когда одно из них уходит за горизонт, трава продолжает светиться изнутри, словно впитав весь дневной жар. Воздух здесь густой и сладкий, как нектар, и если закрыть глаза и просто дышать, кажется, что пьёшь само время.

В Священной Роще, где земля теплее, чем где-либо, и где даже камни помнят песни первых фей, рос цветок.

Он был огромен — выше человеческого роста, с стеблем толщиной в руку взрослого мужчины. Его лепестки, плотно сомкнутые в упругий бутон, переливались всеми оттенками зари: у основания — тёмно-пурпурные, почти чёрные, выше — густо-розовые, а к самому кончику — прозрачно-золотистые, будто их выдули из солнечного света. Тысячи мельчайших ворсинок покрывали каждый лепесток, и на них, как на ресницах спящей красавицы, дрожали капельки росы, не желая падать вниз.

Цветок жил. Он дышал.

Ритмично, едва заметно, лепестки вздымались и опадали, словно внутри билось сердце. От него исходило тепло — не то, что дают звёзды, а иное, глубинное, идущее из самой середины бутона. Вокруг него трава росла гуще и ярче, а мужские цветы, что жались к его стеблю, тянули свои головки вверх, словно хотели дотронуться, защитить, полюбоваться.

В то утро Голубое солнце только показалось из-за холмов, когда по лепесткам пробежала первая дрожь.

Медленно, мучительно медленно, верхушка бутона начала светлеть изнутри. Сквозь плотную ткань пробивалось сияние — нежное, перламутровое, живое. Лепестки дрогнули, разошлись на миллиметр, и наружу вырвался вздох. Первый вздох новой жизни.

Воздух вокруг зазвенел. Миллионы пыльцевых зёрен, спавших на соседних цветах, вдруг поднялись в воздух и закружились в медленном, торжественном танце. Ветер, вечно гуляющий меж стволов светящихся деревьев, стих, словно даже природа замерла в ожидании чуда.

Лепестки раскрывались медленно, как занавес в самом главном театре вселенной. Один, второй, третий... Они отгибались назад, обнажая сердцевину, полную золотистой пыльцы, и в этой сердцевине, свернувшись, как дитя в утробе, лежала Она.

Сначала показалась рука. Тонкая, почти прозрачная, с длинными пальцами, на которых ещё держались капли сладкого сока. Пальцы шевельнулись, сжались в кулачок и потянулись к свету, словно проверяя, настоящий ли он, не обманет ли.

Потом — волосы. Они хлынули наружу потоком, тяжёлым и живым, переливаясь оттенками спелого меда и молодой листвы. В них запутались лепестки, и на мгновение показалось, что это сам цветок пытается удержать своё сокровище, не хочет отпускать.

И наконец — лицо.

Его невозможно было описать словами, потому что слова слишком грубы для такого совершенства. Кожа светилась изнутри ровным, тёплым светом, и на ней не было ни единой поры, ни единой складочки — только лёгкий, едва уловимый перламутровый отлив, словно её вылепили из лепестков белой лилии и обмакнули в звёздную пыль. Глаза открылись не сразу — сначала дрогнули веки, длинные ресницы, на которых ещё блестела роса, взметнулись вверх, и в мир посмотрела сама вечность.

Глаза были огромными, чуть раскосыми, цвета тёплого янтаря с золотыми крапинками, и в них ещё не было ни мыслей, ни знаний, только чистое, безграничное удивление. Она смотрела на небо, на два солнца, на зелёные верхушки деревьев и не понимала, где она и кто она, но уже знала одно: этот мир прекрасен, и она — его часть.

Она села в своём цветке, и лепестки, словно нехотя, выпустили её, опав вниз тяжёлым шёлковым платьем. Тело её было совершенно — тонкое, гибкое, с длинной шеей и узкими бёдрами, и вся она напоминала только что распустившийся бутон, который ещё не привык к тому, что стал отдельным существом.

Она подняла руки к небу, поймала в ладони луч Голубого солнца и улыбнулась. И от этой улыбки в Священной Роще запели все цветы сразу.

***

Так рождаются феи на Элиане.

Их не носят в утробе, не ждут девять месяцев, не считают схватки и не боятся за жизнь младенца. Они зреют в цветах двадцать долгих лет, питаясь светом двух солнц, голосами старших и соками тёплой, влажной земли. Всё это время матери поют им — каждый день, каждый час, каждую минуту, пока спят сами или бодрствуют. Они поют о мире, в который те придут, о ветрах, что будут ласкать их кожу, о мужских цветах, что опылят их, когда придёт время, о дочерях, которых они родят точно так же — из семени, из лепестка, из песни.

Потому что мужчины на Элиане — это цветы.

Они не ходят, не говорят, не берут за руку. Их удел — стоять на полянах, тянуть головки к солнцу и ждать, когда ветер или крылья пчёл перенесут их пыльцу на раскрывшиеся бутоны фей. И в этом нет печали, потому что они — часть целого, такие же нужные, как земля или вода. Когда приходит время, они отдают себя без остатка, и в этом их счастье.

А феи... Феи приходят в мир уже носящими в себе семена.

Это великая тайна и великое бремя. Едва покинув цветок, каждая из них чувствует внутри лёгкое, томительное тепло — зов будущих детей. Они не выбирают, когда это случится. Тело само знает срок. И когда приходит час, они идут в Священную Рощу, ложатся на тёплый мох и отдают земле то, что носилли под сердцем, — три, иногда четыре светящихся семени, из которых через двадцать лет раскроются новые бутоны с новыми девочками внутри.

И снова двадцать лет пения. Двадцать лет защиты. Двадцать лет ожидания.

Это их предназначение. Их радость. Их проклятие.

Никто не знает, откуда пришли первые феи. Говорят, они упали с Голубой луны миллионы лет назад, и там, где упали, проросли первые цветы. Говорят, их создал сам свет, чтобы было кому петь этой планете. Говорят, они — души умерших звёзд, нашедшие покой в зелени.

Но правду не знает никто. Даже Мира, самая старая из фей, которая помнит ещё те времена, когда роботы не следили за рощами, а небо было чистым от железных птиц.

Да. Роботы.

Они появились не сразу. Сначала было только небо, трава и пение. Потом в небе вспыхнули огни, и с них спустились железные люди в блестящих шкурах. Они не причиняли вреда, не трогали фей, только смотрели, записывали, ставили свои приборы. А потом оставили роботов — неуклюжих, медлительных, с добрыми светящимися глазами, — и улетели.