Пока держится купол

Глава 3

Яся

В её бюро на Манхэттене — чертежи для Саудовской Аравии, модели для музея в Сеуле и презентации на японском, которым она овладела, как когда-то — карандашом. Имя Слава Ахрамович. знали даже в университетах далекой Африки А Forbes назвал её главным голосом архитектурного восстановления культуры в XXI веке. Но каждую весну и осень, сдвинув графики, отклонив приглашения и закрыв ноутбук, Яся улетала. Не в Дубай, не в Париж. В глухую деревню, за болотами и полями, где даже навигатор сдавался на последнем повороте. Старенькая церковь с кривыми ступенями, в которой когда-то прятали её прадеда — солдата с ранением. Историю ей рассказали уже после смерти бабушки.
И с тех пор — она приезжала. Не как меценат. Не как гость. А как внучка. Как дочь. Как тот, кто помнит. Она мыла полы в трапезной. Ремонтировала кровлю. Чистила старые оконные рамы.
А в интернат — каждый месяц приходил анонимный перевод. Детям хватало на одежду, учебники и даже поездку в национальный парк прошлым летом. Знал об этом только один человек — отец Михаил.
И он никогда не произносил этого вслух. Только иногда, перед службой, задерживал на ней взгляд благодарности чуть дольше радуяся что в этом году свидились.

Церковь была старая — рубленая, с серебристой от времени древесиной и трещинами в местах, где дождь ласкал бревно десятилетиями. Крыша провисала, как усталые плечи, но купол — хоть и потускневший — всё равно упрямо ловил небо.

Яся стояла на хорах, на высоте, в тишине. Пахло ладаном, пылью, деревом и масляными красками. Под тонкими пальцами — икона. Слой за слоем она снимала время. Работа шла медленно — как молитва. Не громко, но глубоко. Иногда снизу слышались шаги: старушка Марфа приносила чай, отец Михаил учил детей в трапезной правилами веры, а где-то за боковой стеной слышались голоса из школьного класса — её класса. Она сама настояла, чтобы открыть художественный класс. В нем занимались дети из интерната: тихие, разные, кто-то с травмой, кто-то — просто заброшенный. Они рисовали как могли: мелками, акварелью, даже углём из печки — если забывали всё остальное.

"Золотые руки, рад что имею возможность знать Вас лично” — однажды сказал батюшка, глядя на реставрацию.
Яся ответила, не отрываясь от кисти:
— "Да что Вы Батюшка, это для меня благословение иметь возможность помогать."

В столовой уже пахло тушёной капустой и хлебом. На обед она часто успевала в самый конец — когда дети уже расходились, и ей доставалась крайняя миска супа и кивок поварихи.
Но ей хватало. Тут всё было по-настоящему: лица, хлеб, работа, небо над куполом.

Он появился на второй день. Ни имени, ни приветствия — просто сел рядом.
Рыжий, как апельсин. Лохматый, с глазами цвета весенней травы и лицом, щедро усыпанным веснушками. На вид лет пять, может чуть больше, из тех, кто по деревне бегает босиком, по крышам лазает — а тут вдруг сидит тише воды, глядит, как она очищает лик святого Николая.

"Ты кто?" — тихо спросила она, не отвлекаясь от кисти.

Он пожал плечами: "А ты Яся?" Так они и познакомились. Теперь он всегда где-то рядом: на ступеньках, за ящиком с красками, с обрывком бумаги и тупым карандашом. Иногда приносит ей морковку из интернатской столовой, иногда — вопросы, на которых никто не ждет ответа. А в деревне его называют Васька— потому что везде и всюду, как кот. Но при Ясе он другой. Тише. Добрей. Как будто вспоминает, каким мог бы быть.

Васька прибежал и сел на подоконнике, мотая ногами в тяжёлых ботинках, глядя в окно. В руках — мятый лист с каракулями. Что-то между солнцем, священником и котом. Яся поставила ящик с инструментами и сняла платок. Он даже не обернулся.

"Что рисуешь?" — спросила, подойдя ближе.

"Всё", — пожал он плечами. — "Чтобы не забыть".

И в этот момент что-то защёлкнуло внутри меня. Тихо. Как будто ключ повернулся в двери, которую я не собиралась открывать.

"Он запоминает. Этот маленький лохматый комочек с ушибленным детством — запоминает свет, запах краски, мою руку, когда я поправляю карандаш… Он выбрал меня.” Я присела рядом, глядя, как он старательно раскрашивает храм, на который едва хватило синего фломастера. "Ну вот и всё. Теперь ты в ответе, Ясенька. Не потому что тебя назначили, не потому что ты кому-то что-то должна.
Потому что он пришёл. И остался. И тебе нельзя его подвести." Я вздохнула, взъерошила ему волосы — и он, впервые за всё время, улыбнулся.