Пока держится купол

Глава 7

*** Яся

Церковь ещё спала. Темнота густо стелилась под своды, за окнами только серое молоко рассвета, а в старой деревянной мастерской — тёплое пятно света. Тихо потрескивала старая печка. Запах воска, клея, сухой пыли и льняного масла заполнял воздух, как всегда перед большим делом.

Яся сидела у верстака. Волосы, собранные под платком, не мешали обзору. Перед ней — икона на подрамнике, старая, с повреждённым левым краем, где краска сошла вместе с верхним слоем доски. Она аккуратно держала кисть, будто касалась кожи живого человека.

— Вот ведь, — шептала она себе под нос, — кто же тебя так... Ни грунта, ни лакового слоя... Как будто нарочно торопились...

Работа шла уже третий час — она проснулась сама, и поняла, что не может лежать. В голове зазвучал план: закончить левый угол, проверить шов, просушить иконостасную рамку и составить список на закупку.

Мысли о Ваське пришли внезапно.
Пятилетний вихрастый лисёнок, который каждый день встречал её у калитки, как будто у него была смена «дежурства по Ясе». Он теперь — всегда рядом. Тихо дышит, когда она читает. Бормочет себе под нос, когда она рисует. И замирает, если берёт в руки золотой лист — будто знает, что это «важно».

«Ты меня выбрал. А я теперь не имею права отвернуться», — подумала она, отставляя баночку с клеем.

И тут же — как всё оформить? Документы? Опека? Согласие матери? Есть ли она вообще — эта мать?

«Надо говорить с отцом Михаилом. Он знает. Он всех знает. И детей, и взрослых, и тех, кто скрывается даже от самого себя.»

Яся вытерла руки льняной салфеткой, откинулась на спинку старого стула и прикрыла глаза. За стеной кто-то пошевелился — может, первый пономарь вошёл растопить свечи. Но пока никто не мешал.

«Забрать его. Забрать с собой. Пусть живёт в городе, пусть учится. Я ведь могу.»

На улице завывал утренний ветер. Время ещё не сдвинулось с места, а Ярослава уже приняла одно из самых главных решений в своей жизни.

*** Всеволод

Он проснулся рано — ещё до рассвета. Военная привычка: организм сам знал, когда день только собирается родиться. В доме было тихо, в воздухе стоял запах угля и чего-то тёплого, хлебного. Всеволод натянул на плечи куртку, бесшумно спустился вниз и, стараясь не скрипнуть ни одной доской, вышел во двор.

Двор был ещё в полусне, только где-то в глубине здания теплился огонёк. Он знал, что это — мастерская. Место, где пахнет старым деревом, клеем, тканью и терпением. Он потянулся на ходу, прошёл мимо часовни, заглянул за угол — и остановился.

Свет от настольной лампы падал мягко, как в театре на единственного актёра.

Ярослава сидела за столом. Спина прямая, плечи расслаблены, движения точные, почти ритуальные. Она водила кистью по доске, что-то приговаривая себе под нос. Ни одного резкого жеста, ни лишнего движения. Рядом аккуратно выстроенные баночки, золото в листах, хлопчатобумажные тряпки, замотанные палочки, как хирургические инструменты.

Он не шевелился. Просто стоял за полустеной, где его было не видно, и смотрел.

Взгляд скользнул по её шее, открытому запястью, ладони — сухой, ловкой. Женщина, у которой не было ни пуха, ни напудренной важности. Только руки и работа. Точность. Тишина. Почти святость.

«Как же ты держишь этот мир…» — вдруг подумалось ему. Не пафосно, не влюблённо, а просто с удивлением. Он знал сотни людей, талантливых и крепких. Но у неё был дар — не громкий, не кричащий. Дар держать баланс, не разваливаясь самой.

Он бы мог подойти. Поздороваться. Сказать дежурное, пройти внутрь, предложить помощь, сделать шаг в сторону сближения. Но не стал.

Просто остался в тени, глядя, как она склонилась чуть ближе, как пальцами придерживает рамку, как бережно дотрагивается до век святого на иконе — с тем уважением, с каким, наверное, стоит касаться чужой боли.

И тогда, в этой тишине, он вдруг понял:
«Я мог бы так… Смотреть на неё. Просто смотреть. Каждый день. До самого последнего своего вдоха.»

Это было не романтично. Это было… спокойно. Как будто он только что нашёл свой дом.