Пока держится купол

Глава 13

Всеволод:

Я не знал, что кто-то может вот так — словом — остановить шум в голове. Но ты смогла.

Под тем куполом было тихо, да. Но с тобой — стало по-настоящему спокойно.

Спасибо, Ярослава. За силу. За доброту. За то, что написала первой.

Ярослава:

Сева, а как Артём? Нашёлся? Всё в порядке?

Всеволод:

Да. Спасибо тебе. Нашёл.
Собираемся ужинозавтракать))) . Молчим. Иногда — это лучшее, что можно дать человеку.

Ярослава:

Молчание с теми, с кем спокойно — иногда дороже слов.

Всеволод:

Ты говоришь это так, как будто давно это знаешь.
С Артёмом ещё нужно будет пройти путь. Но он рядом. И я — тоже.

Ярослава:

Ты хороший отец, Сева. Он это почувствует. Только не спеши.

Я не удивился. Ни на секунду.

То, что Яся знала о моем сыне, было так же естественно, как и её короткое, простое сообщение. Спокойное, как дыхание в храме, и точное, как движение кисти реставратора. Она знала, потому что не могла не знать. И, конечно, это был отец Михаил.

С этой мыслью внутри всё сложилось в ясную картину. Конечно, они на связи. Конечно, он для неё больше, чем просто настоятель. Настоящая духовная опора. Она ведь и тогда, в храмовой мастерской, не просто работала — она будто дышала вместе с этими стенами. С этим светом. С этой тишиной.

На кухне стояло плотное, почти осязаемое утро. Серая питерская дымка за окном, лёгкий скрип деревянного пола под ногами и запах еды, который будто всё ещё держался в воздухе с прошлого вечера. На плите остыла сковорода, накрытая крышкой — креветки в сливочном соусе. Рядом — кастрюля с французским пюре. Остывшее, но всё ещё ароматное.

Всеволод сидел за столом, в одной руке чашка с остатками остывшего чая, в другой — сигарета. Уже давно бросил, но вот в такие моменты , как откат от выплеска адреналина. Не спал почти сутки, и в теле было то тягучее чувство, когда усталость не просится наружу, а как будто наблюдает за тобой изнутри.

Скрипнула дверь — и в кухню вошёл Артём. Тот же растрепанный, но уже спокойнее. Без лишних слов он подошёл к плите, молча разогрел порцию пюре и креветок, выложил в глубокую тарелку. Присел напротив отца. Они ели молча — как умеют есть только очень голодные люди, у которых всё сказано накануне. И ещё — у которых слишком многое всё равно останется несказанным.

Тишину нарушил короткий, мягкий звук уведомления.

Машинально взглянул на телефон. На экране — сообщение от Яси:
“Доброе утро. Пусть этот день будет светлым. Береги себя.”

Почувствовал, как уголки губ дрогнули. Легко, по-настоящему. Ответа пока не писал — просто задержал взгляд на экране. И будто бы немного выпрямился. В ту самую секунду Артём поднял глаза от тарелки:

— Она? — спросил просто.

Чуть опустил телефон, покачал головой.

— Она.

Артём продолжил жевать, не глядя уже, но через секунду всё же добавил:

— Ты хочешь жениться?

Вопрос прозвучал без укора, но внутри будто пружина щёлкнула.

— Я не знаю, Тём. Я только начал… ну, говорить с ней. Понимаешь? Мне важно понять, возможно ли это вообще. Но…

замолчал, не зная, как точнее объяснить это чувство, которое сжимает грудную клетку и наполняет лёгкие воздухом, когда думаешь о Ясе.

— …Но я не хочу делать ни шагу, пока не буду уверен, что ты в порядке. Что ты знаешь: я — рядом.

Артём поставил стакан и только тогда взглянул на отца. Долго. Молча. А потом выдал с той же подростковой прямотой:

— Тогда расскажи о ней. Не сейчас. Возможно завтра. Как о человеке, а не просто "Она".

Я кивнул, чувствуя странное, почти детское облегчение.

— Договорились.

И оба, не договаривая ни о чём больше, в тишине вернулись каждый в своё — я в гостиную, сын в комнату. Но в этой тишине было нечто новое: хрупкое, но настоящее.

Не знал, сколько еще понадобится времени, чтобы вернуть между ними доверие. Но впервые за много лет я не чувствовал паники — рядом с сыном было трудно, больно, но по-настоящему.

Взял в руки телефон, снова перечитал сообщение Яси.

— Пожалуй, и мне стоит поговорить с отцом Михаилом, — пробормотал вслух.
О Ясе. О том, как странно легко становится на душе, когда думаю о ней.

Всеволод. День.

Проснулся поздно. Тяжело, как будто сон отказывался отпускать. Сквозь занавески просачивался белёсый дневной свет — тот самый, питерский, когда небо как будто решило быть просто серым. Ни тени синевы, ни игры света. Но в этой ровности была какая-то особая правдивость.

Голова гудела, плечи ломило. Медленно сел, провёл рукой по лицу. Я и не помнил, как заснул — только как закрыл за Артёмом дверь в комнату, как выключил свет на кухне… А дальше — провал.

Открыл окно. Потянуло влажным воздухом — город дышал каналами, асфальтом, прошедшим дождём. Где-то вдалеке загудел трамвай. И снова — тишина. Та, что наступает в Питере в середине дня, когда улицы ещё не в разгаре, но уже и не утро. Всё будто на паузе.

На кухне стояли две грязные тарелки со следами соуса и ложки, не убранные с ночи. Наполнил чайник, поставил на плиту. Машинально, как человек, у которого пока не включился внутренний голос. Только тело знает, что делать.

Прошедшая ночь оставила в и тревогу, и выдох — Артём дома. Артём — рядом. Это главное. Всё остальное — потом.

Открыл окно пошире, сел с чашкой на подоконник. Глянул на телефон — и сердце будто шевельнулось. Яся. “Доброе утро. Пусть этот день будет светлым. Береги себя.”

Перечитал это снова. И ещё раз. Не потому что забыл. Потому что хотел вернуться в то чувство, которое пришло вместе с её словами: лёгкость, тишина. Словно кто-то незаметно подал руку.

“Она знает”, — подумал снова. И не потому что кто-то сказал. Просто потому что чувствует.