Пока есть время

Часть 3

Рука об руку мы поднимаемся наверх. Наши пути не расходятся, а ведут в одну и ту же точку, в результате чего я оказываюсь в комнате Лендона. Я никогда не была здесь прежде, но узнаю его сущность в каждом предмете мебели, в цвете обоев и в касающихся декора решениях. Прежде всего о том, что это именно его спальня, говорят фотографии на комоде. Я подхожу ближе и ожидаю увидеть на всех без исключения снимках Амелию и их совместные фото, но не без удивления замечаю там и себя. Я ещё могу понять, почему он хранит изображение, где запечатлены все мы трое, ведь мы были женаты и являлись семьёй, но откуда здесь я? Зачем ему снимок, где никого, кроме меня, нет и в помине? Не говоря уже о нескольких таких, замечаемых мною? Их никак не меньше трёх. С одной стороны, говоря о том, что ему я не чужая и в некоторой степени по-прежнему важна, меня это радует, но с другой стороны гораздо больше пугает. Теперь Лендон знает о Малколме и вроде бы рад его появлению в нашей с Амелией жизни, но что, если в действительности это ничего для него не меняет? Что, если, согласившись на развод, он просто меня отпустил, ведь нельзя удерживать того, кто хочет уйти, но в душе не разлюбил и не забыл? Что, если и сейчас это чувство как минимум теплится в его груди, а как максимум обжигает все внутренности? Что, если он хотел бороться, а я не дала ему и шанса, и именно это его подкосило и привело к болезни? Что, если я виновата?
– Ну что ты, Нора?
Лендон подходит ко мне со спины, нежно сжимая моё правое плечо, в то время как я беру в руки одну из своих фотографий. Она сделана им самим во время нашего медового месяца на Бали. Хотя я не смотрю в объектив, а предельно сосредоточена лишь на горизонте, я знаю, на ней я безгранично счастлива. За кадром и Лендон тоже был именно таким, а сейчас к нам невероятно близко подобралась смерть, и, пожалуй, впервые за всю свою жизнь я вообще задумываюсь о том, что она забирает людей туда, откуда нет возврата. В этом смысле я никогда и никого ещё не теряла, а отец моей дочери вполне может оказаться в этом разбивающем сердце списке первым и тем самым возглавить перечень утрат.
– Зачем тебе это фото? И другие? – поставив рамку на место, разворачиваюсь лицом к нему я. Не знаю, откуда такая потребность, но, как и в случае с болезнью, мне опять нужны ответы.
– Как зачем? Ты же мать моего ребёнка, и неважно, что у нас не сложилось, ты неотъемлемая часть её жизни, а значит, и моей тоже.
– Но здесь мы только поженились… Это не то, что я поставила бы на самое видное место в первую очередь, чтобы видеть каждый день. И уж тем более по несколько раз. Разве тебе совсем не больно?
– Нет, ведь время лечит.
– Правда?
– Может, и не совсем, и далеко не всегда, но точно многое притупляет.
– А мне показалось, что… Впрочем, неважно. Это, наверное, нелепо.
– Нет, говори. Что тебе показалось?
– Что ты, быть может, всё ещё… всё ещё любишь меня, – несколько нерешительно говорю я, не желая показаться глупой и испытывая странную неловкость.
Мы взрослые тридцатилетние люди, у которых есть общее прошлое. Я не должна ощущать нечто похожее на стыд, но довольно долгое время мы лишь родители общей дочери, и разве это разумно хотя бы думать о вероятности того, что наши отношения ещё возможно перевести в иную плоскость? Я, и правда, желаю этого? А как же Малколм? Кажется, я совершенно запуталась, и слова Лендона усложняют всё только больше.
– Да, Нора. Да, люблю.
Но, возможно, они же одновременно и помогают мне многое переосмыслить. Я искренне и всецело сожалею о его незавидной участи, но гораздо сильнее печалит то, что он теперь одинок, не обладает временем, чтобы наладить свою личную жизнь, да ещё и вынужден знать о моих стараниях обрести счастьем с другим, в то время как ему подобное уже вряд ли доступно. Никакой последней любви, никакой заключительной радости, способной скрасить последние дни, и никого, кто действительно будет рядом на исходе жизни. Это несправедливо. Нечестно. Неправильно. Не выдержав накативших и переполнивших меня эмоций, я обнимаю его шею и целую его губы, на ощупь ровно такие же, какими я их и запомнила, и подталкиваю в сторону кровати. Быть может, любовь и делает нас слабыми и уязвимыми, а я испытываю к нему совсем не её, а лишь одну только жалость. Но, сохранив ко мне эти чувства, он умирает вместе с ними в душе, и когда Лендон неоднократно задаётся одним и тем же вопросом, происхождение которого я более чем понимаю, с ответом, даже если он и вызван не тем, что нужно, я совершенно не колеблюсь.
– Да, уверена.
Секс наш такой же, как прежде. Будто и не было всех этих лет. Причин, по которым мы расстались, и причин, по которым не стали бороться. Лендон больше ничего не спрашивает. Он касается и ласкает, помня всё о том, как мне нравилось. Как всё ещё нравится. Как я должна была забыть, но не забыла. Идеально грубо притянуть к себе. Чуть нежнее провести рукой по ноге. Обхватить грудь, не причиняя боли, но побудив окончательно забыться. Раствориться в нём. В моменте. В желании отдавать, а не брать. Я отдаю, ощущая всё. Вес Лендона. Его руки, что по-прежнему тверды. Его дыхание, которое почти как одышка. Он задыхается, но целует меня в губы. Я выдыхаю ему в рот. Обмен кислородом. Тепло. Я становлюсь ещё более влажной, стоит Лендону толкнуться под иным углом. Как же близко. Как он близко. И как я хочу обнять. Я обнимаю, и в глазах становится мокро. Именно в глазах. Нет, я не буду, не стану плакать. Я не покажу ему слёз. Нет. Больше нет. Он не замечает их. Или замечает, но прячет откровение внутри себя. В груди болезненно ноет. От ощущения, что меня любят. Любили и продолжают любить. От незримого отчания. От прикосновений. От шёпота, едва ли слышного за ударами моего сердца. Или сердца Лендона, которое стучит под моей рукой. Конечно, оно ещё стучит. Ещё живое. Здесь. Сейчас. И он тоже живой. Тёплый. Сильный. Не слабый. После, перебирая чуть влажные волосы Лендона, уснувшего на моём плече в районе шеи, в то время как мне никак не уснуть, я думаю, что он вполне может меня возненавидеть. Если к утру и с наступлением рассвета я разберусь в себе и пожалею о том, что дала слабину, уеду и не оглянусь, он наверняка больше не захочет наших встреч и будет полностью прав. Я ничего ему не обещала. Но, окажись я на его месте, я бы определённо увидела нечто большее, почувствовала бы надежду на то, что напоследок обо мне позаботятся самые любимые люди, и разочарование было бы самой последней вещью на свете, с которой я бы пожелала столкнуться. Это не то, чего я ему желаю. Оплакивая, возможно, уходящую и утекающую сквозь пальцы жизнь, я всю ночь прижимаюсь к бывшему мужу, не в силах ни заснуть, ни просто успокоиться и перестать плакать. С покрасневшими и мокрыми глазами он и обнаруживает меня при пробуждении в девятом часу утра. От осознания собственной ничтожности мне хочется как сквозь землю провалиться. Я могла бы избавить его от вида собственных слёз и необходимости утешать, когда это мне надлежит оказывать всю необходимую помощь и поддержку, но вот она я, рыдающая и не способная наставить себя на правильный путь. Это просто отвратительно. Я отвратительная.
– Ты совсем не спала?
То неизбежный вопрос, заданный хриплым, ласковым, пусть и грустным голосом. Ненавидя всё это, я киваю, хотя в этом и нет нужды. Всё наверняка написано на моём лице. Я поворачиваюсь к Лендону спиной, чтобы он не смотрел, не видел всё дольше, чем уже видит, но он лишь обнимает и вдыхает запах моих спутанных волос. Я ощущаю мольбу заговорить, сказать хоть что-то и откликнуться, которой спустя считанные мгновения неотвратимо повинуюсь.
– Не смогла.
– Мне жаль…
– Нет, Лендон. Это мне жаль, – качаю головой я и, будучи не в силах удержаться, провожу ладонью по левой руке, обвивающей мою талию.
Физически мы очень близки, но в действительности это ничего не значит. Наши судьбы тесно переплетены между собой, и это побочный эффект наличия общего ребёнка, но они не соединены. Чем дольше я буду оставаться в объятиях и кровати того, с кем вообще не должна была оказаться в одной постели по целому ряду причин, тем большую боль ему причиню.
– Ты голодна? Хочешь, я принесу завтрак прямо сюда?
– Я приготовлю всё сама. К тому же, если Амелия ещё не встала, её уже пора будить. Нам нужно собираться в дорогу.
– А я уже и почти забыл…
– Лендон…
– Для тебя всё произошедшее совсем ничего не значило?
– Я…
Ещё только думая, что сказать, я оборачиваюсь почти сразу, но Лендона рядом со мной уже нет. Он в спешке натягивает штаны на своей половине кровати, будто совершил ошибку, от которой не останется и следа, если поторопиться и как можно скорее одеться, тем самым скрыв наготу. Но неправильный выбор здесь сделала только я. Даже если не тогда, когда, поддавшись идущему из глубины души импульсу, провела с Лендоном ночь, так сейчас уж точно. Опасаясь обидеть его, именно это в конечном итоге я и совершила.
– Лучше ничего не говори. Если всё это было только из жалости, я определённо не хочу знать, – лишь произносит он, выходя прочь из комнаты.
Я остаюсь одна, а когда слишком быстро настаёт время уезжать, едва сдерживаю очередные слёзы, давая Амелии попрощаться с отцом. Мне нельзя расклеиваться перед ней. Только не перед ней. Нет. Но от этого не легче. Мы с Лендоном знаем то, о чём она даже не подозревает. Это последнее Рождество, которое мы встретили вместе. Возможно, Амелия что-то и чувствует, выглядя расстроенной нежеланным отъездом, однако послушно садится в машину, в багажнике которой аккуратно сложены все её подарки, чьё неоправданно завышенное количество я теперь более чем понимаю. Выезжая из пригорода, мы направляемся обратно в Нью-Йорк. Амелия машет отцу, а я свою очередь смотрю на него в зеркало заднего вида, и так до тех пор, пока его фигура не скрывается из глаз. Но из моих мыслей он даже близко никуда не девается. Невозможно просто вырвать кого-то. Он в них, во мне, в каждой клеточке моего существа. Это уже не только Амелия. Это ещё и я. Или всегда была я. Я всё еду и еду вперёд, едва ли в полной степени различая пролегающий впереди путь из-за скапливающейся влажности в глазах, начиная испытывать вызванную умственным напряжением головную боль, и в конце концов решаюсь. Чисто на автомате мои руки прокручивают руль, тем самым разворачивая машину, и каждый преодолённый метр возвращает меня к Лендону.
Конечно, на подъездной дорожке в этот раз его уже нет, но я фактически выбегаю из машины, даже не утруждаясь поставить её на сигнализацию. Мне слышно топот ног Амелии позади, и этого достаточно. Всё, чего хочется, это как можно скорее оказаться у двери и позвонить в звонок. Я первой достигаю крыльца и поднимаю дочь на руки. Тем временем дверь уже открывается. Моему взору предстаёт удивлённый Лендон. Нет, не просто удивлённый. Ошеломлённый. Он явно сбит с толку.
– Нора. Что-то забыли?
– Нет. Мы просто вернулись.
Сглатывая возникший в горле ком, я стараюсь улыбнуться и опускаю Амелию, давая ей возможность примкнуть к отцу. Сама же я обнимаю Лендона за шею правой рукой, целую его и, заглядывая в его глаза, шепчу:
– Мы вернулись к тебе.
– Но время… – нерешительно говорит Лендон, смотря на часы на своей правой руке. Явно имея в виду, что мы опоздаем к Обри, но мне абсолютно и откровенно плевать. Сегодня нас точно там не будет. Она это примет. И поймёт, когда я расскажу всю правду.
– Забудь об этом. Эта ночь значила для меня больше, чем ты можешь себя представить. Больше, чем я могу выразить словами. Мы будем здесь всегда, пока есть время, – шёпотом обещаю я. – Пока оно ещё не вышло.
С этого момента с Малколмом мы больше не встречаемся. Я почти не отлучаюсь от Лендона и нашей общей дочери. От семьи, которая когда-то у меня была и осталась таковой, несмотря ни на что. Я провожу с ними всё возможное время, обожаю их и, не скупясь, дарю им, но, возможно, прежде всего ему всю свою любовь. Пока есть время. Пока оно ещё есть. Только так и надо жить.