Пока имя моё — не моё

2

Город жил своей жизнью. Кто-то вешал корзину с виноградом у лавки. Кто-то спорил о цене угля. В переулке звенело ведро — вода проливалась на камень.

А Жанетта шла. Точнее, она бродила, не помня, где свернула, зачем пошла в эту сторону, и почему сердце стучит так громко, будто оно тоже сбилось с ритма.

Солнце уже поднялось, но ей казалось, что это ещё ночь. Мир был прежним, и от этого становилось страшнее: ведь в её мире всё умерло вчера. Первый день без них

Она остановилась у чьего-то забора, опёрлась рукой о дерево — дышать стало трудно. Никто не обернулся. И это тоже пугало: что можно вот так идти с разбитым сердцем — и мир даже не узнает.

Жанетта заставила себя двигаться дальше. Где-то в голове — мелькали мысли: Куда идти? К кому? Кто поверит? А если за ней следят? Если убийцы всё ещё в городе?

Улица вела к площади, и внезапно — лавка знакомого аптекаря. Она шагнула в тень, опустила капюшон ниже. Рука дрожала. Она подумала было: «А вдруг он…» Но не решилась войти.

— Нет. Нельзя. Нельзя втягивать других. Не друзей. Не никого.

Тогда она вспомнила, что ей рекомендовали Озрик Кальв, Вот кто может помочь. И теперь, Жанетта шла целенаправленно.

Озрик Кальв принимал в доме без таблички, за синим занавесом, на втором этаже прачечной.
Запах был странный: смесь влажных полотенец и полированной кожи. Мебель, тёмная, тяжёлая. Один стул у окна, один у стены. Она выбрала тот, что подальше от света.

— Имя? — спросил он, не глядя. Писал что-то пером в узкую тетрадь.

— Для протокола — Жан.
— Фамилия?
— Нет фамилии.

Он кивнул, не удивившись. Почерк у него был цепкий, угловатый, как когти. Впервые он поднял на неё глаза — светло-зелёные, блеклые, но смотрели так, будто могли видеть сквозь плоть до костей.

Они разглядывали друг друга какое-то время. Он был среднего роста, но сидел так, что казался выше. Тело сухое, как будто из него вытянули всё лишнее: жир, мягкость, лишние слова. Руки жили своей жизнью ловкие, костлявые, с широкими суставами. На правом мизинце — шрам, тонкий, как порез бумажным краем. Говорят, такой бывает у тех, кто много пишет. Или режет по живому.

Волосы короткие, пепельные, слегка вьются на висках, небрежно подстриженные, как у тех, кто не смотрит в зеркало, а только проверяет, всё ли на месте. Лицо светлое, с тонкими скулами и чуть впалыми щеками. Цвет кожи землистый, будто он живёт в тени, редко выходит на солнце.

Глаза светло-зелёные, бледные, как мята в холодной воде. Смотрят прямо. Без смущения. Как у врача, которому всё равно, где вы ранены, он просто делает свою работу.
В них нет жалости. Но и насилия тоже нет. Только внимание.

Говорит тихо. Отрывисто. Как будто каждое слово — лишняя трата сил, если оно не служит цели. Одежда серая: выцветший жилет, плотная рубашка, короткий плащ. Пахнет бумагой, старым деревом и чем-то металлическим, то ли чернильницей, то ли оружием. Возможно, и тем, и другим.

Он не улыбается без причины. Но если улыбается тогда хочется понять, что вы только что упустили.

— Итак, чем могу быть полезен?

— Убийство. Граф и графиня. Ночью.

— Без свидетелей?
— Почти.
— «Почти» — это значит, что вы видели. Или знаете, кто видел.

Она кивнула, так как моральных сил ответить не было.

— Хорошо, сказал он. Начнём с того, чего вы не знаете.

И началось. Он спрашивал долго.

— Во сколько вы вышли из шахт в день отъезда? спросил Озрик, не отрываясь от своей тетради.

Жанетта слегка нахмурилась. Это имеет значение?

Он снова посмотрел ей в глаза и ответил, без эмоций.

— Если, вы, желаете знать правду, мне нужна полная информация. И я решаю что имеет значение к делу.

— С кем разговаривали по дороге?
— Только с возницей.
— Имя?
— По-моему, Коррен. Или Корл. Я не запомнила.
— Где он вас высадил?
— На улице, перед домом.

Озрик все записывал. Его почерк был резкий, рваный, как будто буквы дрались между собой за место на строке. Тикали часы. Где-то капала вода, не из чайника, а из-под подоконника, кажется. Он перелистнул страницу.

— Какой чай предпочитала ваша мать?

Жанетта подняла брови. Простите?

Он взглянул на неё. Неспешно. Холодно. Внимательно.

— Вы сказали, что запах в доме показался вам чужим. Возможно, кто-то заваривал не тот чай. Или просто в доме не было привычного. Я ищу несоответствия.

Она медленно выдохнула. Мать пила жасмин с корицей.

Озрик кивнул. Записал.

— Когда в последний раз видели перчатки отца?
— На нём. Вечером, когда он вышел к воротам.
— Он часто их менял?
— Нет. У него была одна пара, старая, но любимая.
— Кожа?

Она кивнула. Он опять что-то написал.

— Где в доме хранились ключи?
— У отца, в кармане жилета.
— А запасной?
— В сейфе. За панно.

— Где вы были в тот момент, когда…
— В своей комнате.
— Что слышали?
— Выстрел. Потом ещё. Крики. Шум.
— Узнали голоса?

Она замялась.
— Не была уверена. Всё... слишком быстро. Один голос был грубый, хриплый. Другой молчал.

Он снова молчал. Писал. И снова задавал вопросы.

— Вы помните, какие духи носила ваша мать?

Жанетта смотрела на него в упор.
— Вы собираетесь расследовать убийство или писать биографию?

Он оторвался от записей. Он впервые улыбнулся. Улыбка была не тёплой.

—Такие убийства не совершаются в момент. Его голос был почти мягким. Они готовятся долго. И прячутся в деталях. Как правило, не в крови, а в несостыковках: в запахах, в часах, в небрежно положенной вилке. Вы говорите дом был цел. Вы не заметили следов взлома. Но слуг вы не заметили. Но. всё казалось… нормальным.

Жанетта опустила взгляд. И только теперь поняла, почему ей стало холодно. Жанетта слушала. Не перебивала. Только держалась, за подлокотник, за собственное терпение.