Пока имя моё — не моё

6

Королевский дворец.

Зеркальный зал был самой величественной и самой опасной комнатой дворца. Его не строили — высекали из замысла. Говорили, что архитектор зала ослеп в день завершения работ: не выдержал отражения собственной гениальности… или правды, увиденной в зеркалах.

Это была не просто галерея, а ось симметрии власти. Высокие своды уходили в небо, а стены были усыпаны огромными арочными зеркалами, в которых отражались не люди — намерения. Тот, кто пытался казаться больше, казался меньшим. Тот, кто прятал вину — сам себе выдавал приговор.

Пол из чёрного обсидиана был так отполирован, что при движении создавал иллюзию, будто ты идёшь по поверхности тёмного озера.

В центре — трон. Один.

На фоне фрески, где дракон и король пожимали друг другу руки.

Особенности, по легенде, зеркала были заколдованы древними драконами, чтобы отражать не внешность, а сущность. Некоторые аристократы отказывались входить сюда в одиночку: говорили, что зал «показывает слишком много». Здесь никто не повышал голос — звук расходился в отражениях и становился похожим на насмешку над говорящим. Письма, привезённые сюда, зачитывались вслух, и каждый звук оставался в зале,
как будто стены помнили каждую ложь и каждое обещание.

Когда в зал входили делегации, они видели себя в зеркалах, в одежде, но обнажёнными от притворства. Король Эльбрен VI — сидел как будто в тени отражений, и его было не сразу видно. Но когда он смотрел на посетителей, зал затихал, как будто зеркала слушали вместе с ним.

Этим днем, Лучи света падали сквозь арочные окна, но воздух в зале оставался холодным. Не от температуры, от ожидания. На центральном столе, кипа документов. Печати. Ленты. Язык протокола и дипломатии. Но суть была одна.

Протест.

Первый — от клана Лейранов. Затем, от северных племён, чья речь длилась три дня и завершилась только одним словом: «Недоверие».

Потом — Южные Архивы, обычно молчаливые: «Деятельность Первого Советника подрывает основы исторической непрерывности.»

С востока прибыли торговые представители с оглашением убытков и закрытием двух портов — «пока не будет наведен порядок в Совете».

Даже Небесные эльфы, чья бумага пахла лавандой и солью, прислали короткое: «Молчание короля — это не нейтралитет. Это соучастие».

Всего — шестнадцать нот. Из разных концов страны. От разрозненных народов. От тех, кто веками не разговаривал друг с другом. Теперь они говорили. И все — против первого советника.

Король Эльбрен VI сидел в своей личной канцелярии — комнате, почти полностью лишённой украшений. Окно приоткрыто. Сквозняк гонял перо по столу.
На нём — свитки. Печати. Цвета всех регионов.

Шестнадцать нот протеста.
Шестнадцать!

Он не читал их вслух. Он их впитывал. "Те, кто молчал веками, теперь говорят."

Король Эльбрен VI, провёл пальцем по одной из печатей, с символом северных кланов, ещё недавно погрязших в междоусобицах. Теперь, они выступают единым фронтом.

"Значит, угроза стала общая. Или страх стал общий. А может, кто-то заставил их поверить, что молчание больше не спасёт."

Он вздохнул. Не тяжело. Не театрально. А как человек, который знает: империи падают не от меча, а от умолчания, которое затянулось.

Эльбрен составил план. Он не будет действовать поспешно. Первый Советник опасен. Стар, умен, обложен союзами. Убирать его — всё равно что вытащить кость из скелета живого зверя: можно угробить организм.Ели не урать его, возникает угроза востаний и войн, что залльет страну кровью.

Но… если советник перестаёт быть опорой — он становится уликой. А если он враг — значит, его не просто уберут. Его разоблачат. Так, чтобы сам народ потребовал этого.

Эльбрен поднялся и подошёл к зеркалу. Его отражение было старше, чем он себя ощущал. Но всё ещё прямое.

— Значит, пора завершать игру, — сказал он вслух.
— И начать суд.

Он уже отдал распоряжения. Он ждал, когда волна сомнений станет бурей. И когда та, кого считали погибшей, войдёт в зал не как жертва, а как голос нового порядка.

Это был прохладный предзакат. Воздух в столице был натянут, как струна. Город ещё не знал, что ночь принесёт, но в окнах дома Аэстайров уже зажигались огни.

Кто-то из слуг, заметил экипаж ещё на дальнем повороте. Не карета, а устойчивая, северная повозка, в которой предпочитали путешествовать те, кто не нуждался в параде.
Серая, неприметная, но по форме козелка и углу наклона фонаря Фиона узнала её раньше всех.

— Господин возвращается! выдохнула она так, будто это был не просто новость, а воскрешение ритма.

Жанетта вышла на крыльцо, не торопясь. Руки спрятаны в рукавах. В глазах то, что она сама ещё не успела назвать. Ожидание… или признание.

Колёса прошуршали по мостовой. Повозка остановилась у входа. Кто-то из лошадей тихо фыркнул, словно разомкнулся заклятый круг.

Роальд спрыгнул без спешки. Плащ был в пыли дорог, на виске след от шлема.
Но он смотрел на дом — с тем видом, с каким смотрят не на здание, а на человека, который выдержал всё.

Они встретились взглядами.

— Вы справились, — сказала она первой.
— И вы, — кивнул он.
— Всё пошло по плану?
— Почти. Я, соскучился, он посмотрел на неё с легкой, почти невидимой улыбкой.
— Даже по Фионе?
— Особенно. Но по моей жене, соскучился больше.

Она прошептала - я тоже, скучала. И ответила на объятия мужа крепко, крепко.

Дом дышал — ритмом. Ровным, почти музыкальным: шаги по коридору, шорох подносов, смех Фионы вдалеке, и негромкое позвякивание посуды, когда Жанетта расставляла приборы на столе.

Роальд сидел на своём месте, во главе стола, чуть глубже, чем кресло просило, в непривычной для него позе отдыха. Без перчаток. Без шнуровки на вороте. Как человек, который впервые за долгое время просто ест ужин.

— Ты изменился, сказала она, накладывая тушёные овощи с мясом. Его любимое блюдо.