Пока корабль плывет

Глава 1

Глазго, 1842 год

Рэнсом привычным движением сдвинул шляпу на затылок (волосы опять растрепались и лезли в глаза, но перевязывать их сейчас не хотелось) и быстрым шагом направился прочь от шхуны. Оглядываться – плохая примета, и все же Рэнсом оглянулся. «Счастливица» еле заметно покачивалась (волна сегодня шла высокая, даже здесь, на Клайде), почти все паруса уже были подвязаны, и все же Рэнсому показалось, что парусник грустит. Он сам не любил оставлять шхуну, но что поделаешь: дела приковывали к порту, к земле. Ладно. Не пройдет и пары недель, как «Счастливица» снова выйдет в море. Уж в этом-то Рэнсом не сомневался.

Он шел спокойно и уверенно, чувствуя себя как дома в знакомом доке. Чуть дальше, на верфи Джеймсона, кипела бурная деятельность: ирландские чернорабочие возводили корпус бригантины; несколько человек в плотных серых сюртуках и модных клетчатых брюках, стоя на причале, наблюдали за строительством. Рэнсом обошел их по дуге: не желал здороваться со знакомыми. Больше всего на свете он сейчас хотел оказаться дома, а не выслушивать новости и сплетни, которыми горазды делиться словоохотливые приятели.

- Поберегись!

Рэнсом поберегся, уступая дорогу веренице грузчиков, тащивших на себе тюки с эмблемой Британской Ост-Индской компании. Дальше, у недавно причалившей шхуны «Этуаль», также царила суета: разгружали индийские ткани и – судя по маркировке ящиков – специи. За работой приглядывал хороший знакомый Рэнсома, Этьен Дьюк, человек, больше смахивавший на пирата, чем на мирного торговца; мимо него пройти, вроде бы не заметив, было никак нельзя. Рэнсом помахал Дьюку издалека. Тот оживился, двинулся было вперед, желая поприветствовать друга парой цветистых французских ругательств, однако Рэнсом провел ребром ладони по горлу, что означало: «Много дел». Этьен понятливо кивнул, развел руками: «У меня тоже», - и махнул: «Увидимся позже».

Привычный грохот, запах ила и нечистот, громкие гортанные выкрики, непристойный ирландский юмор, скрежет лебедок, прогнившие доски, горы тюков и ящиков, мычание коров (кто-то привез скот) – вот обычная музыка на реке Клайд, катящей свои неторопливые воды, которые баламутят не в меру бойкие люди. Рэнсом, наконец, выбрался из кавардака, в просторечии называемого портом, и сразу же увидел экипаж. Небольшой, без гербов на дверцах, запряженный парой резвых гнедых лошадок. Выглядывавший в окно пожилой человек, завидев Рэнсома, поспешно распахнул дверь, выбрался из экипажа и приветствовал хозяина глубоким поклоном.

- Мог бы так сильно не стараться, у тебя же ревматизм, - заметил Рэнсом, не давая старику заговорить первым.

- Добро пожаловать, сэр. – Чтобы смутить старого Квентина – это надо приложить много усилий. – Как прошло путешествие?

- Лучше, чем я ожидал. И дольше, чем ожидал. – Рэнсом забрался в экипаж. Слуга последовал за ним. – Что дома?

- Все в порядке, сэр, однако есть новости.

- Ненавижу новости. – Рэнсом снял треуголку, бросил ее на сиденье и откинулся на спинку. Квентин стукнул набалдашником трости по потолку; раздался свист кучера, экипаж резко дернулся, а затем быстро покатил по улице. – Потому слушать все буду после обеда.

- Но…

- После обеда, Квентин.

Старый слуга знал этот тон и умолк, поджав губы. Рэнсом тоже молчал, прикрыв глаза.

Нет, когда он находился на палубе «Счастливицы», ему казалось, что усталости не существует. Но стоило ступить на землю, почувствовать под собою вместо качающихся досок палубы плотно утоптанный грунт или каменную мостовую, как Рэнсом начинал тосковать. Сколько он себя помнил, его жизнь была связана с морем. Сколько он себя знал, море было рядом.

Оно было рядом – сначала как бескрайний серо-синий простор в белых гребешках пены; крики чаек пикировали сверху, песок на узкой прибрежной полосе казался текучим, словно масло. И вода, свободная вода, почему-то ограниченная берегами. Рэнсому казалось, что это несправедливо: море должно быть бескрайним.

Он с раннего детства помнил запахи порта, выкрики грузчиков, крутые борта кораблей. Отец часто брал сына на верфь, где возводился первый корабль Сильверстайнов – «Геспер». Рэнсом забирался на пустую бочку и просиживал часами, глядя, как стайка людей из досок и бревен возводит это немыслимое чудо – корабль. Перед кораблями Рэнсом всегда испытывал священный трепет и вместе с тем считал их неотделимыми от себя. Когда он видел паруса на горизонте, то замирал весь и вытягивался струною, пытаясь разгадать, увидеть, что несут под собою эти паруса.

Когда он стал постарше, отец объяснил ему основы корабельного дела. Сам Александр Сильверстайн постигал это дело на собственном опыте, быстро, неутомимо, резко. Теперь-то Рэнсом знал, что у отца не было другого выхода, однако тогда он просто восхищался тем упорством, с которым Александр шел к своей цели. И в память впечатывались слова отца; Рэнсом помнил его большие руки, держащие морскую карту. «Смотри и запоминай, сынок...»

Рэнсом резко открыл глаза. Покачивающаяся коробка экипажа, невозмутимый Квентин напротив... Настоящее – это сейчас, а то – давно в прошлом.

К счастью, дом находился недалеко. Престижнее было обитать где-нибудь у Кингс-парка, однако Рэнсом никогда не гнался за престижем. И отец до него – тоже. Так что в безраздельном владении Сильверстайнов находился симпатичный особнячок неподалеку от дока, где стояли их корабли. И Рэнсому всегда этого хватало. Несмотря на то, что дом был мил и уютен, все равно тянуло в море – так зачем задерживаться и обрастать зеленью на берегу?