Пока молчит колокол

Глава 1

Стук в дверь был таким, будто снаружи собирались не разбудить человека, а выбить из него душу.

Я проснулась не сразу. Несколько мгновений лежала неподвижно, слушая, как ветер трёт голые ветви о стену дома, а потом снова раздался удар — тяжелее прежнего. Так стучат люди, привыкшие, что им открывают быстро.

Свеча на столе давно догорела и пахла холодным воском. В комнате было темно, только из щели у ставни тянулся мутный серый свет — не лунный даже, а тот сырой ночной сумрак, который бывает перед рассветом и делает всё вокруг похожим на мокрую тряпку.

Я выругалась сквозь зубы, нащупала платье и села. Пол оказался ледяным, а спина после вчерашних родов у мельничихи ныла так, будто меня всю ночь били палками.

— Чтоб вас самих так среди ночи поднимали, — пробормотала я, пытаясь попасть рукой в рукав платья.

Стук повторился.

— Да иду я, не померли ещё.

Руки всё ещё пахли кровью, травами и щёлоком — я стирала окровавленные простыни почти до полуночи, потому что иначе к утру в доме стоял бы запах, будто здесь режут скотину.

Накинув шерстяной платок, я отодвинула засов.

За дверью стоял мужчина в мокром плаще. Высокий, худой, с фонарём в руке. Не слуга из бедных — слишком хорошие сапоги. И слишком недовольное лицо для человека, пришедшего просить помощи. По хорошим сапогам стекала вода; за его спиной темнела лошадь, а дальше улица тонула в мокрой серой мгле, где едва различались дома и голые деревья.

— Вы Агнес Уитмор?

— Нет. Святая дева, — ответила я. — Конечно, я. Кто рожает?

Он нахмурился так, будто грубость от женщины была чем-то вроде плохого запаха.

— Вас ждут в доме магистрата Рида.

Вот тут сон с меня слетел окончательно.

Я молчала несколько секунд, глядя на него. Потом отвернулась и пошла за плащом.

Дом Ридов. Большой, старый, богатый дом, куда ночью зовут не тогда, когда всё идёт хорошо. Люди вроде них слишком долго надеются, что деньги способны договориться даже с человеческим телом.

— Далеко? — спросила я, проверяя на ощупь иглы, нитки и чистую ткань.

— Карета ждёт.

— Значит, дело дурное.

Он ничего не ответил, а я без того уже всё поняла.

Я быстро затянула платок плотнее и взяла сверток. Иглы, нитки, чистая ткань, травы, ножницы. Всё на месте. За столько лет руки уже сами проверяли нужное быстрее головы.
Когда я вышла наружу, ветер сразу полез под юбки. Ночь была мокрой и пустой. Такие ночи всегда пахли одинаково: грязью, дымом и чем-то тревожным, что не имело имени. Колокол на башне молчал, но город всё равно будто не спал — просто прятался за ставнями, как больной под одеялом.

Слуга помог мне сесть в карету без особой любезности. Я заметила, как он старается не касаться моего рукава.

Смешно всё-таки устроены люди. Когда женщина орёт от боли и кровь льётся на простыни, никто не боится подпускать к себе повитуху слишком близко. Брезгливость возвращается позже.

Карета тронулась тяжело, колёса вязли в грязи, за окном медленно поплыли тёмные дома и редкие огни. Где-то далеко лаяла собака

— Первый ребёнок? — спросила я, поправляя на коленях сверток, которую трясло на каждой выбоине вместе со мной.

Мужчина напротив сидел прямо, будто даже в этой грязной ночной карете боялся позволить себе усталость.

— Да.

— Давно боли начались?

За мутным стеклом медленно тянулись мокрые дома; колёса тяжело вязли в грязи, и от каждого толчка фонарь у дверцы коротко вздрагивал тусклым светом.

— Ещё вечером, — ответил он после короткого молчания.

Я тихо цыкнула языком и отвернулась к окну.

— И только сейчас послали?

На этот раз молчание затянулось дольше. Мужчина едва заметно сжал челюсть, словно уже жалел, что вообще обязан отвечать мне.

— Госпожа Рид не хотела поднимать шум.

Конечно.

Я усмехнулась себе под нос, глядя, как дождь ползёт по стеклу длинными кривыми дорожками.

Женщины в богатых домах почему-то всегда думали, что роды можно переждать так же, как дурное настроение; улыбнуться за ужином, сделать вид, будто тело им не принадлежит.

Пока оно не начинало мстить.

Через несколько минут карета свернула на широкую улицу. Дом Ридов стоял почти в конце — высокий, тёмный, с мокрыми каменными ступенями и узкими окнами, в которых дрожал свет свечей. Дверь открыли ещё до того, как слуга успел постучать.

Тепло встретило меня сразу, густое и непривычное после ночной сырости; в прихожей пахло воском, сухим деревом, нагретой тканью и травами, которые кто-то велел жечь, должно быть, ради спокойствия, хотя страх всё равно проступал сквозь этот приятный запах, как пятно сквозь чистую скатерть. В таких домах не кричали с порога и не бегали босиком по лестницам, даже когда наверху женщину ломало от боли; здесь всё старались делать тише — шаги, голоса, слёзы, — словно беда, если её не назвать вслух, постыдится остаться.

Молоденькая служанка принялась помогать мне с плащом, но пальцы у неё дрожали так сильно, что мокрая застёжка никак не поддавалась, и я расстегнула её сама, не сказав ни слова; девочка только виновато опустила глаза и кивнула в сторону лестницы.

— Наверху, — прошептала она.

Я пошла за ней по мягкому ковру, который глушил шаги почти до полной тишины, и это почему-то раздражало сильнее скрипа дешёвых половиц: в бедных домах горе слышно сразу, а здесь даже оно должно было ступать осторожно, чтобы не потревожить дорогие стены.

У двери спальни ждал мужчина, из-за которого весь дом казался ещё тише. В тёмной одежде, почти не тронутой ночной суетой, с лицом уставшим, но не растерянным, он меньше походил на мужа женщины в родовых муках, чем на человека, которому и боль, и страх, и смерть обязаны были явиться в надлежащем порядке и дать отчёт. Не старик. Моложе, чем я ожидала от магистрата, но уже с той холодной тяжестью во взгляде, какая приходит не от лет, а от привычки решать чужие судьбы, не повышая голоса. Он смотрел прямо, спокойно, без просьбы и почти без тревоги; и от этого спокойствия мне сразу стало неприятно, потому что рядом с такими мужчинами женщины обычно либо говорят тише, либо вовсе забывают, что у них есть голос.