Пока мы не исчезли

Глава 3. Сквозь объектив

Щёлк.

Опустив камеру, я прикрыла глаза ладонью от слепящего солнца и вновь посмотрела вдаль.

Красиво.

Красный мост с идеальной симметрией пролётов и туго натянутыми тросами-жгутами тянулся через широкую реку. Водную гладь плотным слоем укрывал снег, искрившийся в солнечных лучах. Цвет моста — насыщенный, но не кричащий — выгодно выделялся на фоне голубого неба и белых, кудрявых облаков, словно сошедших с открытки.

Даже старые деревья по обеим сторонам реки, с обнажёнными, раскидистыми ветвями, вписывались в эту композицию, придавая ей особый шарм.

Внезапный порыв холодного ветра, пришедший с реки, обжёг щёки. Я сунула нос в объёмный вязаный шарф и, развернувшись, поспешила дальше.

Первый день весны выпал на выходной. Впервые за долгое время погода по-настоящему радовала и вытаскивала людей на улицы, заманивая обманчивым теплом.

Я тоже не смогла устоять. После сытного завтрака под повтор серии любимого сериала, оделась, взяла несколько купюр из маминого тайника и, подхватив старенький «Зенит», выбежала на улицу. Одна.

За прошедшие пару недель друзей у меня так и не появилось — да я и не особенно старалась их заводить. Переезд оказался более масштабным, чем ожидалось. Мама сразу с головой ушла в новую работу и всё своё время проводила с учениками и коллегами. А мои вечера были заняты домашними заданиями, разбором чемоданов и нескончаемой уборкой.

Сегодня мама тоже работала, а я решила, что будет преступлением упустить такой редкий солнечный день — и хорошую возможность, наконец, познакомиться поближе с Миргородом, в котором мне теперь предстоит жить.

Пройдя несколько автобусных остановок по шумной улице, я немного пожалела, что не взяла с собой CD-плеер. Но вскоре погрузилась в ритм города, увлекшись своими наблюдениями.

По обе стороны широкой улицы, на которую я случайно вывернула, тянулись двух- и трёхэтажные особнячки конца 18 — начала 19 века. В былые времена они, вероятно, принадлежали купцам, а теперь в них располагались кафе, парикмахерские и госучреждения. В одном из таких домов, с лепниной по карнизу и облупившейся вывеской, находилась музыкальная школа.

Проходя мимо окна, я услышала до боли знакомую мелодию. Кто-то старательно пытался сыграть «К Элизе» — единственное произведение, к которому у меня остались тёплые чувства после окончания музыкальной школы, — и постоянно ляпал.

Щелк.

Снег под ногами стремительно таял. При каждом шаге слякоть с характерным чавкающим звуком разлеталась в стороны, оставляя на сапогах грязные разводы.

Родители тащили куда-то упирающихся детей. Навстречу шли весёлые компании — нарядные, надушенные, беззаботно болтая и смеясь. Я прищурилась, глядя им вслед, и, не задумываясь, пошла за одной из пар — просто потому, что решила: местные лучше знают, куда стоит идти в такой день.

Шумная компания свернула к неприметной лавочке, но мне они уже были ни к чему.
Дорога, по которой я шла, вела к набережной, что тянулась почти через весь город. По скользким ступенькам я осторожно спустилась к реке и, глубоко вдохнув влажный холодный воздух, пошла вдоль берега.

Щёлк.

Полюбовавшись мостом, я двинулась дальше и вскоре остановилась у старой усадьбы. Проскользнув через кованые ворота, обошла здание по периметру. Белоснежные колонны, трещинки на лепнине, потускневшие витражи, полуобрушившийся балкон — всё в этом доме дышало заброшенной роскошью.

Картины былого великолепия сами всплывали в воображении: вот юная дебютантка, в сверкающих украшениях, поднимается по широкой лестнице, придерживая пышную юбку с кринолином… Сюда одна за другой подъезжают кареты с позолоченными вензелями, запряжённые вороными жеребцами. А в тех окнах, до самого пола, когда-то можно было наблюдать, как под звуки рояля кружатся в вальсе изящные пары. И в отблесках хрустальной люстры утончённые господа, с бокалами игристого, вели светские беседы, кокетливо переглядываясь.

Щёлк.

Очередная лестница вынырнула из-за разросшегося куста, и, поднявшись по ней, я оказалась в центральном городском парке.
Со всех сторон послышался гвалт голосов: торговцы наперебой предлагали свой товар. Тут были и светящиеся игрушки, и мигающие брелоки, и шерстяные носки с цветастыми платками, и даже кулёчки с семечками.
Я потерялась в звуках и запахах, а очнулась уже у чёртова колеса с розовой сладкой ватой в руках.

Облизывая засахаренные пальцы, я окинула взглядом аттракционы и надолго задержалась у карусели с лошадками и жирафами. Девочка в белой мохнатой шапке, похожей на облако, помахала мне и улыбнулась беззубым ртом.

Щёлк.

Я медленно побрела от центра по узким петляющим тропинкам и оказалась на окраине горсада. Людей здесь было заметно меньше, но музыка, грохот и визг звучали так же громко. Источник шума обнаружился довольно быстро.
На маленьких электронных машинках по корту носилась шумная компания. С потолка сыпались искры, разноцветные машинки сталкивались, истошно визжали и разъезжались вновь.

Я притормозила, наблюдая за красочными пятнами, так ярко контрастировавшими с серым, выцветшим пейзажем — за живыми эмоциями, искренним весельем этих ребят. И вдруг поняла: это же те самые парни, с которыми я так удачно столкнулась в свой первый школьный день.

Вон блондин с лукавыми раскосыми глазами — тот самый, которы помогал мне собирать учебники.
Рядом, за рулём красной машинки, вихрастый коренастый брюнет, хохотавший громче всех, и тощий русоволосый парнишка в очках.
А вот и он — высокий, лощёный шатен.

Он единственный выбрал бело-черную машинку и крутил руль с таким серьёзным выражением лица, будто от результатов этого заезда зависела его карьера. Пожалуй, единственное, что добавляло жизни его каменному профилю — непослушная чёлка, всё время выбивавшаяся из зализанной причёски и падавшая на глаза.

Рядом с ним сидела яркая блондинка с малиновыми губами. Она истошно визжала, наигранно смеялась на каждом повороте и почти висла у него на плече. Я узнала её сразу — Леленька Бородина. Та самая одноклассница с галёрки, что выразительно закатила глаза, когда я представлялась классу.