Пока мы помним

Глава 1. Холод не пугает

Холод больше не пугает. Пугает лишь то, как стремительно гаснет свет в его глазах.

В тот момент у меня не было выбора. Никакого пафоса, никаких возвышенных мыслей о жертве или героизме. Мозг просто не успел бы обработать этот сигнал. Тело сработало на голых инстинктах, быстрее, чем я успела испугаться.

Рывок. Удар. Глухой хруст плоти.

«Только не он».

Боль пришла с задержкой — тупая, пульсирующая и невыносимо горячая. Но она была лишь фоном. Главным был он. Я смотрела на него снизу вверх и понимала одну простую, страшную вещь: я не надышалась. Мне не хватило целой жизни, чтобы до конца запомнить этот оттенок стали в его глазах.

— Ана! Нет!

Это был не крик. Это был звук, с которым рвутся связки. Хрип раненого зверя, загнанного в угол. Каэль упал рядом, прямо в грязь. Его руки — всегда такие твердые, всегда уверенно держащие оружие и контроль над любой ситуацией — теперь отчаянно дрожали. Он зажимал мою рану, вдавливая пальцы в плоть, словно пытаясь физически затолкать ускользающую жизнь обратно в мое тело.

Кровь текла сквозь его пальцы, горячая и липкая, пачкая его идеальную форму, въедаясь в кожу. Я видела, как он рушится. Человек-сталь, непробиваемая скала... он рассыпался прямо на моих глазах. В его взгляде больше не было привычной холодной расчетливости — только чистое, дистиллированное отчаяние.

— Не смей... — выдохнул он, и этот сдавленный шепот был страшнее любого крика. Он захлебывался воздухом, который я больше не могла вдохнуть. — Слышишь меня? Кто угодно, Ана... кто угодно, но не ты! Дыши, черт тебя дери, дыши!

Он кричал на смерть. Он приказывал ей отступить, как привык отдавать приказы всем вокруг. Но смерть его не слушала.

— Адриана!

Голос мамы выдергивает меня из агонии. Рывок — и я сажусь на кровати, жадно, со свистом глотая воздух.

Сердце колотится о ребра, пытаясь проломить грудную клетку. Тишина здесь такая плотная, что звенит в ушах после грохота битвы. Пальцы судорожно ощупывают грудь, ища рваную рану и липкую кровь, но находят лишь мягкий хлопок пижамы и теплую, сухую кожу.

Я дома.

Вудсток. Моя комната.

Перелет из Лондона теперь кажется смазанным пятном. Последние месяцы были адом: Оксфорд, бесконечные дедлайны, сессия, сданная на чистом адреналине. Я бежала. Забивала голову параграфами учебников, глушила память литрами крепкого кофе, лишь бы не думать. Лишь бы не закрывать глаза, когда наступает ночь.

Я делаю глубокий, дрожащий вдох. Дом пахнет именно так, как я помнила: горячими вафлями, тонкими мамиными духами и лавандовым кондиционером для белья. Запах абсолютной безопасности. За окном творится безумие — плотная белая стена метели отрезала нас от остального мира, превратив Вермонт в рождественскую открытку. Сказочно и пугающе красиво.

Заставляю себя подняться. Босые ступни касаются прохладного дерева пола, и этот легкий холод наконец-то возвращает меня в реальность. Наш дом небольшой, но в нем столько любви и тепла, что сейчас, после ледяного ужаса сна, это кажется почти невыносимым. Я чувствую себя здесь чужой. Самозванкой, незаконно присвоившей чужую, слишком счастливую память.

— Адриана! Спускайся немедленно! — снова доносится снизу голос мамы, в котором отчетливо звенят командирские нотки.

Я иду к двери. Но мысленно я всё ещё там, в его руках, захлебываюсь собственной кровью. Мне приходится приложить титаническое усилие, чтобы просто поднять руку. Но я не успеваю коснуться медной ручки.

Дверь распахивается прямо перед моим носом, и я сталкиваюсь взглядом с главной женщиной моей жизни.

Мама. Иссиня-черные волосы идеально затянуты в высокий гладкий хвост — ни одного лишнего волоска. Большие карие глаза сканируют меня с ног до головы за долю секунды. Правая бровь медленно ползет вверх. На её лице читается красноречивое выражение: «Я вижу, что ты стала другой, дорогая, но мои вафли не потерпят твоего экзистенциального кризиса».

— Ты выглядишь так, будто увидела призрака, Адриана, — констатирует Хоуп, и в её голосе слишком много проницательности для раннего утра. — Надеюсь, это не призрак голода? Потому что твой отец уже занес вилку над твоей тарелкой. И вид у него решительный.

Она скользит по мне оценивающим взглядом и протягивает руку, привычным жестом заправляя выбившуюся прядь моих черных волос за ухо. Эта её личная печать собственности, отработанная годами. Я невольно морщусь и дергаю головой, как капризный подросток, которого тискают при гостях, но уклоняться не стала.

— Если это вафли с сыром, — бурчу я, проходя мимо и мимолетно сжимая её предплечье — наш молчаливый код «я-тебя-люблю-но-отстань», — то я официально заявляю: этот мужчина ходит по очень тонкому льду.

Я шлепаю босыми ногами по ступеням. Лестница в нашем доме — моя отдельная любовь: кипенно-белая, изящная, с невероятно мягким пушистым ковром, в котором буквально тонут пальцы. В любой другой день я бы замерла здесь на секунду, наслаждаясь этим ощущением абсолютного комфорта, но сейчас мои чувства притуплены, словно между мной и реальностью проложили слой ваты.

Гостиная встречает меня ослепительным утренним светом и запахом горящих дров. Это пространство всегда напоминало ожившую картинку из Pinterest: огромный белый диван, обложенный горой декоративных подушек, на который страшно даже дышать, и уютно потрескивающий камин. Справа высится елка — настоящая королева этого дома, вся в огнях, чье мерцание отражается в панорамных стеклянных дверях во всю стену. За ними — заваленная снегом терраса, похожая на огромный, застывший зефир.

— Тяв!

Я вздрагиваю, когда что-то маленькое и лохматое путается у меня под ногами. Луи. Этот невозможный кинг-чарльз-спаниель, кажется, поставил себе главной целью жизни быть именно там, куда я собираюсь наступить. Его длинные уши смешно подпрыгивают, а хвост работает со скоростью пропеллера. Он заглядывает мне в глаза с таким щенячьим восторгом, будто я — центр его вселенной, а не сломанная тень из прошлого.