Пока не погаснет вечность

Глава 7. Ноктюрн для посвященных

Зал филармонии замер в предвкушении. Хрустальные люстры дрожали от сдерживаемого гула голосов, пока из-за кулис не появился он — Варион Драгош, виртуоз, о котором в этом сезоне говорил весь Стамбул.

Его выход был совершенством. Смокинг, сшитый на легендарной римской улице Via dei Condotti, облегал плечи как вторая кожа. Волосы, собранные в небрежный узел, выдавали "случайную" прядь, падавшую на лоб — публика обожала эту деталь Пальцы, которыми он два дня назад вспорол брюхо оборотню, теперь выглядели утончёнными инструментами художника

"Браво!" — крикнула какая-то восторженная дама из первого ряда. Варион ответил улыбкой, в которой только Далия различала оскал хищника.

— Сегодня я исполню для вас ноктюрн Шопена до-диез минор, — его голос тек как тёплый мёд, но глаза метали молнии в сторону третьего ряда.

Первые аккорды прозвучали обманчиво правильно. Пока Далия не поняла — это ловушка.

На двенадцатом такте мелодия сломалась, превратившись в то самое. В ту песню, что она пела в пустом соборе, когда думала, что совершенно одна.

Изменения были довольно тонкими. В басовой партии ритм древнего шаманского бубна, а в верхнем регистре едва уловимый диссонанс, напоминающий крик гарпии. И главное тот самый мотив, который сводил её с ума в кошмарах.

В третьем ряду дама в жемчугах вдруг выпрямилась, будто получила удар током. Её нитка жемчуга лопнула, рассыпавшись по бархатному креслу.

— Вы слышите? — Далия наклонилась к соседке, молодой османской аристократке в тюрбане.

— Что именно, дорогая?

— В музыке... это же не...

— Прекрасный Шопен, не правда ли? — женщина улыбнулась, демонстрируя слишком ровные зубы. Слишком... свежие для её возраста. — Особенно вторая тема — чистейший романтизм.

Далия сжала медальон. Металл впился в ладонь, но дал ответ — они действительно не слышали.

Только она. И ещё кто-то. Её взгляд скользнул к ложам. В глубине, за полупрозрачным занавесом, три силуэта замерли в неестественной неподвижности.

Трое. Но когда она моргнула — ложы оказались пусты.

А на сцене Варион играл уже настоящего Шопена, с невозмутимым лицом человека, который только что не передавал тайное послание. И не был пойман.

Только его мизинец дрожал на педали — единственная улика настоящей игры.

Особняк. Полночь

Дождь за окном рисовал на стеклах текучие узоры, превращая огни Босфора в размытые пятна акварели. Далия стояла, прижав ладонь к холодному стеклу, наблюдая, как в отражении Варион наконец сбрасывает маску.

Его плечи согнулись под невидимым грузом, пальцы, только что летавшие по клавишам с безупречной точностью, теперь дрожали, наливая янтарную жидкость в хрустальный бокал.

— Ты рисковал, — ее голос звучал глухо, словно проходя сквозь толщу воды.

Виски звякнуло о стекло, когда он поставил бутылку.

— Они все равно знают. — Варион сделал глоток, и Далия видела, как мышцы его горла напряглись, с трудом проглатывая человеческий напиток. — Но теперь думают, что мы приручены.

Она резко повернулась, и медальон врезался в кожу:

— Надолго ли?

В тот же миг металл ледяным клыком впился в грудь. Далия вздрогнула — медальон никогда не холодел просто так.

Варион оказался за ее спиной бесшумно, как только умеют существа его рода. Его руки обвили ее талию, холодные даже через шелк ночной рубашки. Губы коснулись шрама на шее — того самого, что оставил зуб Ласло неделю назад.

— До новолуния, — его дыхание обожгло кожу, парадоксально теплое для вампира.

За окном зашуршали кусты. Не от ветра — что-то большое пробиралось сквозь них, стараясь не шуметь.

Далия прикрыла ладонью медальон, чувствуя, как под пальцами оживает резьба:

— А потом?

Его руки сжали ее плечи — не ласка, а подготовка к прыжку.

— Потом мы сбежим.

В зеркальном отражении она видела, как его глаза вспыхивают вампирским золотом. Видела, как его клыки удлиняются, когда он целует ее висок.

Он не сказал остального. Не надо.

Потому что за окном что-то засмеялось — звук, похожий на бьющееся стекло.

Потому что медальон застыл ледяной глыбой. Потому что в следующую секунду погасли все фонари на набережной.

Их "обычная жизнь"заканчивалась. Настоящая — только начиналась.

Далия прислонилась к его груди, чувствуя под щекой холодный шёлк смокинга. Здесь, в этом тёмном уголке особняка, где не доставали лунные лучи, она могла притвориться, что они — просто двое влюблённых.

Её ухо улавливало ровный ритм — ложное сердцебиение вампира, искусственное, рассчитанное именно на такие моменты.

— Ты знал эту мелодию, — она произнесла это не как вопрос, а как приговор.

Его пальцы, игравшие Шопена для толпы, теперь нервно перебирали прядь её волос.

— Да.

В тишине комнаты этот ответ прозвучал громче, чем все аплодисменты в зале.

— Откуда?

Варион замолчал. Слишком надолго. Слишком значительно.

За окном тень пробежала по лужайке, слишком быстро для кошки, слишком бесшумно для человека.

— Она старая, — наконец прошептал он, и его голос внезапно стал другим. Более грубым. Более... древним. — Старше меня. Старше них.

Медальон между их телами забился в странном ритме. Раз -холодный импульс, два- горячая волна, три- боль, острая как кинжал

Он пульсировал как третье сердце, как живое существо, запертое в металлической тюрьме.

Где-то в городе взвыла сирена — то ли полиция, то ли скорая, то ли они.

Далия закрыла глаза, вдруг осознав:

— Это её мелодия. Лайлы.

Варион не ответил. Но его руки сжали её так, что кости заныли в протесте.

Обычный день — с чаепитиями, концертами, улыбками — умер.