Пока не погаснет вечность

Глава 25. Ночные признания

Тесная комнатка была заставлена глиняными горшками и пучками сушеных трав. Воздух густо пропитался запахами горячего воска от оплывшей свечи на столе.

Повитуха Лира, сгорбленная старуха с руками, исчерченными глубокими морщинами, как кора старого дуба, усадила Вариона на скрипучую лавку.

— Дай-ка погляжу на малыша, — проскрипела она, протягивая руки.

Ее пальцы узловатые, с желтыми от табака ногтями осторожно развернули пеленки.

Глаза разноцветные, левый алый, как свежая кровь, правый зеленый, как лесные озера, зубы крошечные, но уже острые клыки, выступающие над нижней губой.

— Глазищи-то какие... — голос Лиры дрогнул. Она перекрестилась дрожащей рукой. — И зубы... Господи, да у него клыки как у волчонка!

Ребенок засмеялся — звонко, по-детски, но слишком осознанно для своего возраста. Его крошечная ручка потянулась к седым косам старухи, заплетенным в тугую косу.

— Ой, озорник! — Лира невольно отпрянула, но любопытство пересилило страх.

Варион напрягся, его пальцы впились в деревянный край лавки, оставляя следы на потемневшем от времени дереве.

— Он не опасен, — сквозь стиснутые зубы процедил он, наблюдая, как взгляд старухи становится все более проницательным.

Лира прищурилась, поворачивая ребенка к свету.

— А мать-то его... жива будет?

Вопрос повис в воздухе, тяжелый, как топор над плахой.

За окном внезапно завыл ветер, заставив пламя свечи дрогнуть. В его порыве Вариону почудился знакомый шепот...

"Осторожнее..."

Но ребенок лишь сладко зевнул, обнажив клыки, и уютно устроился на грубой домотканой простыне, будто вся эта ситуация была ему совершенно безразлична.

Рафаэль шумно передвинул дубовую скамью, её ножки скрипнули по половицам. Из потемневшего от времени кувшина он налил в глиняную кружку мутноватой жидкости, которая пахла чем-то горьким, как полынь.

— Слушай, странник, — хозяин избы толкнул кружку через стол, и жидкость забулькала, оставляя на стенках жирные разводы. Его пальцы короткие, с обкусанными ногтями нервно постукивали по дереву.

Варион медленно поднял кружку, делая вид, что потягивает напиток. На самом деле жидкость лишь коснулась его губ — достаточно, чтобы почувствовать жгучий вкус и... что-то ещё.

Белладонну. В алкоголе была беладонна.

Рафаэль наклонился через стол, и в его глазах Варион увидел не просто страх, а панический ужас.

— У нас тут своя беда, — прошептал мужчина, хотя кроме них в горнице никого не было. — Три дня назад овцы пропали — не просто разбежались, а будто сквозь землю провалились.

Он обернулся к занавешенному окну, словно ожидая увидеть что-то за мутным стеклом.

— А вчера... — его голос сорвался. — Микаэль, когда из леса возвращался, видел...

Пауза. Где-то на чердаке скреблась мышь.

— Крылатую тварь над соснами. Большую, как... как дом. И глаза... — Рафаэль схватил Вариона за запястье, и тот почувствовал, как дрожат пальцы мужчины. — Глаза, говорит, как у человека. Только... золотые.

Варион почувствовал, как по спине пробежали мурашки. Не от страха — от узнавания. Далия.

Он аккуратно высвободил руку и поставил кружку на стол с чересчур громким стуком.

— Мы утром уйдём, — сказал он ровным голосом, хотя каждое слово обжигало горло.

Рафаэль изучающе посмотрел на него, потом на свёрток в углу, где спал ребёнок.

— Лучше бы вам до рассвета, — пробормотал он.— Микаэль говорил... она будто что-то искала.

В этот момент из свёртка раздался тихий смешок — слишком осознанный для младенца. Оба взрослых замерли.

А за окном, в ночи, что-то большое и тёмное бесшумно скользнуло между деревьями.

***

Чердак пах старым деревом и сушеными травами. Пучки зверобоя и чертополоха, подвешенные к балкам, покачивались при каждом порыве ветра, отбрасывая странные тени на стены. Варион устроился в углу на грубой подстилке из соломы, прижимая к себе сверток с ребенком.

Малыш не спал. Его разноцветные глаза — один кроваво-красный, другой изумрудно-зеленый — широко раскрылись в темноте, будто видели то, что было скрыто от обычного взгляда.

Внезапно его крошечные губы дрогнули.

— Ма-ма... — прошептал он, и голос его звучал слишком четко, слишком осознанно для младенца. — Там...

Он поднял ручку, маленькие пальцы вытянулись в сторону окна, где между щелей в ставнях проглядывал лунный свет.

Варион вздрогнул, как от удара.

— Что? — он резко приподнялся, сердце бешено заколотилось в груди. — Что там?

Ребенок уставился в темноту, его глаза сузились — красный зрачок стал тонким, как лезвие, зеленый же остался широким, человеческим.

— Мама... — повторил он, и в его голосе прозвучало что-то странное — не страх, не радость, а... узнавание.

В этот момент лунный свет в окне померк — будто что-то огромное и бесшумное прошло перед ним, заслонив собой ночное небо.

Тени на стенах дернулись, вытянулись, приняв очертания огромных крыльев. Воздух стал тяжелым, густым, как перед грозой.

Варион инстинктивно прижал ребенка к груди, почувствовав, как по спине пробежал ледяной пот.

— Далия? — прошептал он в темноту.

Ответа не было. Только за окном, в ночи, раздался звук — похожий на шелест огромных перепончатых крыльев... А ребенок засмеялся — звонко, радостно, будто узнал что-то очень знакомое. И где-то в глубине леса, в ответ, раздался протяжный, почти человеческий вздох...

Утренний туман клубился над деревней, окутывая избы призрачным покрывалом. У колодца с покосившимся журавлем стояла Марияна, дочь хозяина - девушка лет восемнадцати с рабочими руками и печальными глазами. Она нервно перебирала края вышитого передника, оставляя на ткани влажные отпечатки пальцев.

— Возьмите... - ее голос дрожал, когда она протягивала Вариону узелок из грубого холста. Внутри пахло свежим ржаным хлебом с хрустящей корочкой и деревенским сыром, пропитанным ароматами альпийских трав.