Пока не погаснет вечность

Глава 27. Тропа предназанчения

Ночь опустилась на лес, как бархатный полог, усыпанный алмазными искрами звёзд. Варион устроил привал в глубокой пещере, скрытой завесой дикого винограда. Он развёл крошечный, почти невидимый костёрок, тепло которого не могло сравниться с холодом, сковавшим его изнутри.

Ребёнок бодрствовал. Его разноцветные глаза — один как закат, другой как весенняя листва — смотрели на отца с бездонным, недетским пониманием. Он не плакал, лишь тихо гулил, ловя отражение звёзд в лужице у входа в пещеру.
Варион не пел колыбельных. Его голос, отточенный веками, был слишком груб для нежностей. Вместо этого он говорил с ним. Тихо, почти шёпотом, как с равным.

— Видишь ту звезду? — его палец, обычно сжимавший рукоять меча, теперь осторожно указывал на небо. — Самая яркая. Твоя мать... она говорила, что такие звёзды — это глаза забытых богов.

Малыш агукал в ответ, и его пальчики сжимали отцовский палец с силой, удивительной для ребенка его возраста.

Варион рассказывал ему о мире и о том, как пахнет дождь на разных землях, как поют киты в ледяных морях и как танцуют северные сияния.

И ребёнок слушал. Затихал. И казалось, он понимал Вариона.
Каждый его жест, каждое слово были наполнены её отсутствием.

Когда он готовил молочную смесь, (с добавлением капли своей крови — иначе ребёнок не ел, он вспоминал, как она смеялась над его неуклюжими попытками помочь на кухне.

— Ты, вечный воин, — дразнила она, — не можешь даже кашу разогреть, не подпалив дотла половину леса..

Когда он пеленал малыша, его пальцы вспоминали её прикосновения — лёгкие, уверенные, тёплые.

Он ждал её. Каждую ночь, всматриваясь в тени, он надеялся увидеть знакомый силуэт. Услышать её шаги. Понять, что всё это — лишь дурной сон.
Ребёнок был просто... малыш. Сын. Кроха.

— Мы выберем имя вместе для тебя, — твёрдо сказал он однажды ночью, глядя на спящее дитя. — Когда она вернётся.

Это «когда» звучало как молитва. Как заклинание. Как единственная правда, которую он мог принять.

Иногда, в самые тёмные часы, ему казалось, что ребёнок уже знает своё имя. Что оно написано где-то в глубине этих разноцветных глаз, и он просто ждёт, когда родители произнесут его вслух.

Но Варион упрямо молчал. И когда ветер приносил из леса шепот, похожий на её голос, он замирал, прислушиваясь... а ребёнок поворачивал голову к звуку, будто узнавая его.
На рассвете, разворачивая серебряный свиток, Варион обнаружил, что руны на карте светятся слабее. Они вели к Белым Скалам, но путь был долгим. И где-то в глубине души он уже знал — это путешествие изменит их обоих навсегда.

Рассвет застал их уже в пути. Серебряный свиток, холодный и безжизненный на ощупь, пульсировал в руке Вариона слабым, едва заметным светом, словно живое сердце, указывающее направление. Карта, проявленная на его внутренней стороне, была вытравлена не чернилами, а лунным светом и тенью — лишь при определенном угле под лучами восходящего солнца проступали призрачные линии троп, условные знаки и странные, пульсирующие руны.

Дорога, больше похожая на звериную тропу, вилась между исполинских дубов, чей возраст исчислялся веками. Воздух здесь был густым, насыщенным запахом влажной земли, прелой листвы и чего-то древнего, медного — словно кровь самой планеты просачивалась сквозь почву. Кора на деревьях была не просто грубой, она была испещрена глубокими, искусными резными знаками, которые, казалось, пульсировали в такт с тихим, незримым сердцебиением леса.

Варион замедлил шаг. Его вампирское зрение, привыкшее к полутьме, без труда читало сложные узоры даже в скудном свете, пробивавшемся сквозь плотный полог листвы. Он остановился у одного особенно древнего исполина, ствол которого был шириной с небольшую хижину.

— Смотри, — его голос прозвучал приглушенно, почти благоговейно, нарушая звенящую тишину. Он осторожно, кончиками пальцев, провел по одному из рунических символов. Линии идеально совпадали с теми, что были вытравлены на серебряном свитке. — Такие же знаки. Как будто... будто лес сам ведет нас. Помнит договор, о котором мы и не знали.

Ребенок на его руках, до этого мирно дремавший, укрытый складками плаща, проснулся. Его разноцветные глаза широко раскрылись, отражая причудливую игру света и тени в листве. Маленькая ручка в толстой варежке потянулась к шершавой коре дуба, инстинктивно, словно к чему-то знакомому. Его пальчики едва коснулись древнего дерева. И случилось нечто.

В месте прикосновения кора вспыхнула — не ярко, а мягким, теплым, золотисто-зеленоватым сиянием, словно в глубине дерева на мгновение вспыхнул светлячок невероятной силы. Свет пробежал по сети рун, заставляя их сиять, как расплавленное золото, вылитое в канавки, и погас, угасая от ствола к вершине.

Из самых высоких ветвей, с густого полога, куда не достигал взгляд, донесся шепот. Он был соткан из шороха листьев, скрипа сучьев и чего-то большего — сознания. И в этом шепоте безошибочно угадывались интонации и тембр голоса Видении.

— Идите... — прошептал лес, и каждый лист, каждая травинка, казалось, повторили это слово. — Время истекает... Песок уходит... Тень наступает на пятки...

Шепот затих, растворившись в обычных лесных звуках. Золотое сияние рун угасло, и кора снова стала просто старой и потрескавшейся.

Ребенок убрал ручку и уставился на Вариона своим пронзительным, всепонимающим взглядом, будто говоря: — Я же говорил.

Варион выдохнул, которого не осознавал, что задерживал. Он еще раз бросил взгляд на руны, теперь молчаливые и темные, и тронулся в путь, шагая теперь быстрее. Лес не просто позволял им идти — он указывал дорогу. И медлить было нельзя.

Воздух у реки был тяжелым и влажным, пахнущим тиной и озоном, словно после грозы, которой никогда не было. Сама вода представляла собой нечто пугающее — это была не просто темная вода. Она была черной, густой и непрозрачной, как жидкий обсидиан, и казалась вязкой, как смола. Она не отражала скудный свет, пробивавшийся сквозь туман; вместо этого она поглощала его, жадно втягивая в свою бездонную, безмолвную глубину. От нее исходил леденящий холод, заставлявший кожу Вариона покрываться мурашками.