Пока не погаснет вечность

Глава 28. Долина застывших воспоминаний

Воздух здесь был густым и сладковатым, словно пропитанным пыльцой невидимых цветов. Он дрожал, колыхался, искажая очертания скал и одиноких, скрюченных деревьев. Свет солнца, проникавший сюда, был призрачным и размытым, лишенным тепла и четкости. Здесь время текло иначе — не линейно, а кольцами, как на срезе старого дерева, обнажая слой за слоем.

И из этих слоев, из самой дрожащей субстанции воздуха, проступали образы. Они были сотканы из света и тени, нереальные, как миражи, но от этого не менее болезненные.
Прямо перед ними, у давно умершего кострища, сидела Далия. Настоящая. Та, какой он помнил её до озера, до перемен. Она закинула голову и смеялась, и этот звук — чистый, звонкий, полный жизни больно ударил Вариона по сердцу. Искры от костра танцевали в её волосах, а в глазах светилась та самая дерзкая радость, которую он так любил. Она обернулась, улыбаясь ему, протягивая руку... и её пальцы рассыпались в золотистую пыль.
Воздух сгустился слева. Теперь Далия стояла на коленях, её плечи тряслись от беззвучных рыданий. В её пальцах был зажат тот самый потрёпанный манускрипт с изображениями мёртвых младенцев. Она подняла на Вариона глаза — полные такого ужаса, такой бездонной тоски, что у него перехватило дыхание. Слёзы катились по её щекам, оставляя на коже серебристые дорожки. Она что-то говорила, но звука не было — лишь безмолвный крик, который был больнее любого звука.
Они возникли прямо на пути. Они — Варион и Далия у самого берега Чёрного Озера. Он прижимал её к себе так сильно, будто пытался вдавить в собственное тело, сделать частью себя. Их последний поцелуй... Он не был нежным. Он был отчаянным, горьким, солёным от слёз. Он длился вечность и одно мгновение. А потом её пальцы ослабели на его щеках... и тьма забрала её.

И в этот миг — тихий, прерывивший шепот времени голос:

— Ма-ма...

Ребёнок на руках Вариона протянул свои маленькие ручки к растворяющемуся миражу, к тому месту, где только что была её спина.

Видение дрогнуло, затрепетало, как отражение в воде, в которую бросили камень, и рассыпалось на миллионы сверкающих частиц, исчезнувших в дрожащем воздухе.

Боль, что обрушилась на Вариона, была не воспоминанием. Она была острой, свежей, физической. Он сжал кулаки так, что когти впились в кожу ладоней, и чёрная кровь медленно выступила из ранок, каплями падая на безжизненную землю Долины. Он застонал — тихо, по-звериному, — чувствуя, как рана на его душе, едва начавшая затягиваться, разверзлась вновь, обнажая сырое, незаживающее нутро.

Он стоял, опустошённый, в центре бушующего урагана собственного прошлого, прижимая к груди единственное, что осталось от их с Далией любви — живое, дышащее, зовущее её существо, которое видело её так же ясно, как и он. И это зрелище было одновременно и пыткой, и самым горьким утешением.

Узкая тропа, по которой они поднимались, внезапно оборвалась, упершись в отвесную стену скалы, рассеченную глубоким, мрачным ущельем. Воздух здесь был неподвижным и сухим, пахнущим озоном и растертым в пыль веков камнем. И прямо перед ними, в самом узком месте прохода, возвышалась она.

Гигантская статуя, высеченная из песчаника, некогда, должно быть, золотистого, но теперь почерневшего от времени и непогоды. Ветер и дожди изъели её плоть, оставив глубокие морщины-трещины, сгладив черты лица, превратив детали одеяний в абстрактные узоры. Она была вдвое выше Вариона и казалась древнее самих гор. В её руках, сложенных на груди, был зажат огромный, покрытый патиной рог.

Но самое жуткое были её глаза. Вернее, пустые глазницы. Из них, из самой глубины камня, лился холодный, безжизненный голубой огонь. Он не освещал, а лишь подчеркивал окружающий мрак, отбрасывая длинные, искаженные тени.

Варион замер, инстинктивно прикрывая ребенка. Тишина была оглушительной. И тогда заговорила земля.

Голос был низким, гулким, словим рокотом подземного толчка. Он исходил не из статуи, а из-под ног, вибрируя через подошвы сапог и отдаваясь в костях.

— Имя? — прогремело эхо, раскатываясь по ущелью.

Варион молчал. Его собственное имя было клеймом, клятвой, частью прошлого, от которого он бежал. А имя ребенка... имя ребенка принадлежало будущему, которого еще не было. Оно принадлежало им обоим. Его губы сжались в тугую нитку.

Малыш на его руках, притихший до этого, повернул голову к каменному исполину. Его зеленый глаз — яркий, живой, полный недетской глубины — блеснул. Не вспыхнул яростью, как прежде, а именно блеснул, как звезда, отражаясь в призрачном голубом пламени глазниц.

Казалось, тишина продлилась вечность. Пыль медленно оседала на плечи Вариона.

И тогда голос прозвучал снова, но теперь это был не громовый раскат, а тихий, шелестящий шепот, словно ветер, завывающий в глубокой пещере:

— Без имени...

Песчаник у основания статуи с глухим скрежетом тронулся с места. Огромные, многотонные каменные глыбы, образующие стены ущелья, медленно, с неумолимой, древней силой, раздвинулись, открывая узкий, темный проход внутрь. Оттуда пахнуло холодным камнем и чем-то старым, мудрым, бесконечно терпеливым.

— Иди, Безымянный. Тебя ждут.

Фраза повисла в воздухе, и голубой огонь в глазницах статуи погас, оставив после себя лишь слепой, темный камень.

Путь был открыт. Варион сделал шаг вперед, в сумрак ущелья, чувствуя тяжелый взгляд слепых каменных очей на своей спине. Он прижимал к груди самое ценное, что у него было — свое безымянное дитя, свою надежду и свою боль. Впереди его ждали Белые Скалы и ответы. Или новые вопросы.

Тропа, которая до этого хоть как-то напоминала дорогу, теперь превратилась в узкую, едва заметную змеиную тропинку, вьющуюся по самому краю отвесной скалы. Камень под ногами был рыхлым и скользким от влаги, то и дело осыпаясь в бездонную пропасть, где внизу клубился молочно-белый туман, скрывавший дно.

Ветер здесь был не стихией, а живым, враждебным существом. Он завывал с безумной яростью, рвался, метался, пытаясь сорвать незваных гостей с горного склона. Он бил в лицо ледяными порывами, заставляя слезиться глаза, рвал плащ, пытаясь запутаться в его складках и использовать как парус, чтобы увлечь за собой. Его вой был полон ненависти и древней, неумолимой злобы.