Пока не погаснет вечность

Глава 30. Слепые у стены

Воздух у подножия Белых Скал был густым и тяжелым, словном пропитанным свинцовой пылью и горечью поражения. Он не колыхался, не шевелил листву редких, чахлых деревьев — он застыл, напряженный, как струна перед разрывом. Здесь царил не просто хаос. Здесь царила бессильная ярость.
Отряд охотников, некогда грозный и сплоченный, напоминал теперь раненого зверя, загнанного в угол. Они не разбили лагерь — они оборвались на краю невидимой пропасти. Снаряжение было разбросано в беспорядке, брошено на сырую землю. Кто-то бесцельно метался по небольшой площадке, кто-то сидел, уставясь в пустоту, с пустыми глазами.

Ларн, его лицо, покрытое сажей и потом, исказилось в маске чистой, неконтролируемой ярости. Он размахнулся и что было силы швырнул свой серебряный, испещренный рунами меч в сторону скалы. Клинок с оглушительным лязгом и звоном ударился о невидимую преграду в двух шагах от каменной поверхности, отскочил и упал в пыль, так и не коснувшись настоящего камня.

— ПРОКЛЯТИЕ! — его рёв, хриплый и сорванный, не эхом, а убого отрикошетил от невидимой стены и упал к его же ногам. — Они там! Я чую их кровь! Прямо за этой... этой пустотой!
Луциан, самый молодой, с трясущимися руками, подполз к тому месту, где кончалась их реальность. Он, зажмурившись, медленно, как будто поднося руку к раскаленному металлу, протянул ладонь.

Его пальцы упёрлись в Ничто.

Это было не стекло, не щит, не энергетическое поле. Это было отсутствие. Воздух перед ним был таким же, как и везде, но он имел плотность и температуру. Он был твердым, как отполированный алмаз, и холодным, как сердце ледяного гиганта. От прикосновения по коже Луциана побежали мурашки, а на кончиках пальцев мгновенно выступил иней, болезненно обжигая кожу.

— Я... я не могу, — его шепот был полон детского ужаса и недоумения. Он потянул руку назад, словно прилипшую. — Это... это как упереться в саму идею стены. В саму мысль о запрете.
Старшая Охотница, Элодия, с лицом, застывшим в маске ярости, разложила на земле перед невидимым барьером чёрный бархат. На него она водрузила чашу из затемнённого хрусталя, наполненную дымящейся кровью чёрного ягнёнка, заколотого при убывающей луне и пучок мандрагоры, выдернутой с криком, способным свести с ума.

— Сила Разлома поможет нам прорвать эту защиту! — прошипела она, и её голос звучал как скрежет камней под землей. Она начала резать воздух над ритуальными предметами, напевая гортанное заклинание.

Кровь в чаше забурлила, поднявшись пузырями до краёв. Кинжал затрепетал в её руке, издавая высокий, визгливый звук... и затем рассыпался, превратившись в мелкую, чёрную, безжизненную пыль. Мандрагора сгнила на глазах, почернела и испустила вонь тления, от которой охотники подавились кашлем.

Элодия отпрянула, её глаза расширились от животного страха.
— Невозможно... — её шёпот был полон настоящего, непритворного ужаса. — Это... это не магия! Их защищает нечто... древнее! Старше заклинаний! Это... сам ЗАКОН!
Гримор, старый ветеран с лицом, изборожденным шрамами, сидел на камне в стороне. Он не метался и не пытался прорваться. Он просто смотрел. Его магический взгляд, способный видеть ауры и пробои в реальности, был теперь бесполезен.

— Я вижу её... — пробормотал он, и из его глаз потекли кровавые слезы от перенапряжения. — Башню... она из сплетённого света и спрессованной тьмы... но когда я пытаюсь понять её... ухватить взглядом...

Он сдавленно застонал, сжимая голову руками.
— ...она ускользает. Мой разум... он отказывается её удерживать. Она как сон, который забываешь поутру.

Ларн, обессилев, рухнул на колени, сжимая голову руками.
— Совет... они прикажут отрубить нам головы за эту неудачу! Мы упустили их! Мы...

Его слова прервало многоголосие. Оно раздалось не извне, а внутри их собственных черепов. Голоса были тихими, спокойными, безразличными и от этого леденяще страшными. Они звучали как шепот самой скалы, самой вечности:

«Уходите. Пока ваши души еще целы. Здесь вам не добыча... а гибель. Забудьте. И живите.»

Даже самые яростные и фанатичные охотники почувствовали, как ледяная рука сжимает их сердца. Это был не страх смерти. Это было осознание собственной ничтожности. Они были муравьями, пытавшимися раскусить гору.

Их воля к борьбе испарилась, оставив после лишь горький осадок стыда и пустоты.

А высоко над ними, в Башне, ребёнок Вариона мирно посапывал у него на груди, и его крошечная ручка сжимала палец отца. Он был в безопасности. Защищенный не стенами, а самим фундаментом мироздания. И охотники, наконец, это поняли.

***

Тьма в шатре Совета Охотников была почти физической, густой и удушающей. Воздух звенел от подавленной ярости и запаха страха. Ларн, всё ещё бледный от унизительного отступления от Белых Скал, стоял перед каменным столом, за которым сидели старшие.

— Мы не можем прорваться, — его голос звучал хрипло, каждый дался ему с трудом. — Защита... это нечто за пределами нашего понимания.

Архивариус, его лицо напоминало высохшую пергаментную маску, ударил костяными пальцами по столу.

— Значит, нужно использовать то, что защита примет.

Все взгляды устремились на него.

— Она связана с ребёнком кровными узами. Сила Башни может отвергнуть врага, но... впустит ли она мать?

В углу шатра, в цепях из затемнённого серебра, сидела Далия. Но это была не та Далия, что ушла в озеро. Её глаза, теперь полностью золотые, были пусты и тусклы. На шее у неё красовался тонкий серебряный ошейник, испещрённый кровяными рунами, которые пульсировали в такт её замедленному сердцебиению. Она была куклой, чью волю выжгли калёным железом вампирской магии.

Старшая Охотница подошла к ней и грубо взяла за подбородок.

— Ты хочешь увидеть своего сына, правда? — её голос был сладким, как испорченный мёд.

Далия медленно кивнула, её движения были механическими, заторможенными.

— Хочешь... — её собственный голос звучал чужим, прерывистым.