Пока не погаснет вечность

Глава 32. Расплата за надежду

Варион стоял, прижав рыдающего ребенка к груди. Его разум, за секунду до этого парализованный ужасом, заработал с бешеной скоростью вампира, загнанного в угол. Он анализировал, оценивал, отбрасывал невозможное.

Взгляд Вариона, полный мольбы и ужаса, скользнул по её лицу — по этим чертам, которые он знал наизусть, которые были для него картой самого святого, что у него было. Он искал хоть щель в этой ледяной маске, хоть проблеск того огня, что согревал его вечную ночь. И не нашёл.

Вместо этого он увидел механизм. Идеально отлаженный, бездушный, смертоносный. Её золотые глаза были не зеркалами души, а объективами, нацеленными на цель. Мышцы на её лице не дрожали от сдерживаемых эмоций — они были напряжены, как тетива, готовая выпустить убийственный импульс.

Мысль ударила его с физической силой, от которой перехватило дыхание: «Это не Далия.»

Не та Далия, что смеялась, запрокинув голову, подставляя лицо лунному свету. Не та, что шептала его имя в темноте, обжигая губами его холодную кожу. Не та, что носила их ребёнка под сердцем с трепетом и страхом.

Это был сосуд. Оболочка, наполненная чуждой, враждебной волей. Её плоть, её кости, её кровь — всё это превратилось в идеальное оружие. И оно было нацелено на самое ценное, что у них осталось. На их сына.

В его груди что-то разорвалось. Тёплое, живое, хрупкое. Это умирала надежда. Та самая надежда, что согревала его все эти долгие дни пути, что заставляла его верить в чудо. Она агонизировала, исторгая из него последнее тепло, оставляя после себя лишь леденящую, бездонную пустоту.

Но его разум — старый, циничный, выкованный в горниле бессмертия и бесконечной войны — холодно принял эту данность. Он не позволил боли парализовать себя. Он использовал её как топливо. Как ярость. Как хладнокровие отчаяния.

Он видел её руки, сжатые не в материнские ладони, готовые прижать дитя к груди, а в инструменты захвата. Он видел её позу — не усталую, не измождённую, а собранную, как пружина, готовую к молниеносному броску.

И в этот миг Варион перестал видеть в ней любимую. Он увидел угрозу. Объект, который необходимо нейтрализовать. Душу, которую, возможно, уже не вернуть, но тело которой нельзя позволить навредить их ребёнку.

Его собственное тело среагировало раньше, чем он успел отдать команду своему собственному телу. Мышцы напряглись, дыхание замедлилось, мир сузился до трёх точек: она, он, ребёнок. Всё остальное — Башня, прошлое, будущее — перестало существовать.

Он сделал первый шаг — не назад, от страха, а вбок, занимая позицию, закрывая собой колыбель. Его голос, когда он заговорил, был на удивление спокоен, лишённый всякой эмоциональной окраски. Маска абсолютной невозмутимости скрыла бурю агонии внутри.

— Ты должна быть истощена, — произнёс он, и это был уже не разговор с женой. Это был манёвр. Отвлекающий манёвр. Первый ход в новой, самой страшной игре его жизни — игре против тени той, кого он любил больше вечности.

Варион замер на мгновение, его взгляд прилип к лицу существа, носившего облик его любимой. Внутри него бушевала война, но на поверхности царил лед. Он видел каждую деталь: как её пальцы слегка подрагивали в ожидании, как золотые глаза, лишенные души, были прикованы к свертку в его руках — не с материнской нежностью, а с хищным, собственническим голодом.

Его собственная душа кричала, рвалась наружу, но он заковал этот крик в броню дисциплины. Он должен был сделать это. Это был единственный шанс.

— Хорошо... — его голос сорвался, нарочито сдавленный, полный мнимого поражения. Он вложил в это слово всю горечь, всю усталость, на которую был способен, сделал его хриплым и надломленным. — ...хорошо, держи.

Он сделал вид, что его воля сломлена. Его плечи ссутулились, как будто невидимый груз раздавил его. Он начал движение — медленное, неестественное, будто каждому мускулу приходилось подчиняться через невероятное усилие. Его руки, держащие ребёнка, дрожали — не притворно, нет, это была самая настоящая дрожь отвращения и ужаса перед тем, что он вынужден был делать, — но он превратил эту подлинную эмоцию в часть спектакля.

Он протянул сверток ей навстречу. Смертоносный дар и она купилась.

Её пустое, застывшее лицо оживилось. Не эмоцией, а неким её суррогатом, смутной тенью удовлетворения программы, видящей, что цель близка. В глубине золотых глаз вспыхнул отблеск не радости, а победы. Холодной, бездушной победы марионетки, чьи нити дёрнули в нужную сторону.

Она протянула руки. Её пальцы, длинные и бледные, уже лишённые привычной ему теплоты, потянулись к пелёнкам. Кончики пальцев были в сантиметре от ткани, вот-вот должны были коснуться...

И Варион рванулся.

Не назад. Не прочь. Это было бы слишком предсказуемо.

Он использовал свою вампирскую скорость — нечеловеческую, взрывную. Он не побежал к вратам — это была ловушка, мышеловка, и он это знал. Врата были далеко, а она была быстрее в своей слепой ярости.Он рванулся в сторону к стене зала.

Не к пустой, гладкой поверхности, а к той самой стене, что была покрыта сложными, древними, пульсирующими узорами из света и тени. К стене, что была не просто камнем, а частью сущности Башни. К стене, которая, как он отчаянно надеялся, могла видеть, слышать и чувствовать.

Это был прыжок веры. Он прижал рыдающего ребенка к груди, подставив спину под возможный удар, и всей силой своего существа, всей мощью своей отчаявшейся воли ударил ладонью по переливающемуся узору.

— ВИДИШЬ?! — его крик сорвался с губ, дикий, раздирающий горло. Это был не просто звук. Это было заклинание, молитва, обвинение и просьба, слившиеся воедино. — СМОТРИ НА НЕЁ! ОНИ УБИЛИ ЕЁ И ОДЕЛИ В ЕЁ КОЖУ!

Он взывал к стенам, к полу, к самому воздуху Цитадели. Он показывал им кошмар, который они впустили внутрь, доверившись облику матери. Это была его ставка. Его последняя надежда. Пока за его спиной срывался с места механизм в облике его жены, готовый на полной скорости врезаться в него, чтобы забрать свою «добычу».