Пока не рухнут небеса. Ленивый цветок.

Глава 10

Работа

— Нет, не видел, — сипловатым голосом отозвался мужчина, всё ещё бесцеремонно сидевший на примятых садовых цветах, лепестки которых, словно синяки, отпечатались на его тёмном хакама. Он вытер тыльной стороной ладони подбородок, смахнув пыль падения. — А вы, госпожа... — но тут его голос оборвался, и он чуть опустил голову, будто передумав о чём-то. — Госпожа, у вас не найдётся глотка воды? Голос звучал сухо, но без униженной просьбы — как констатация факта.

Обеспокоенная Май, чьи мысли всё ещё метались между образом Алексея и незнакомцем, ответила первой, машинально ощупывая карманы своей лёгкой ветровой курточки:
— Извините, воды при себе нет. Но есть ещё один вопрос, господин...

— Мамору. Мамору Хигашиката. Можете задать свой вопрос, я отвечу, если смогу, — он произнёс это с лёгкой, почти незаметной театральной усмешкой в уголках губ.

Май, поправив выбившийся из небрежного пучка локон и заправив его за ухо, хотела продолжить, но её перебила Ламия. Девочка сделала шаг вперёд, сжав небольшие руки в кулаки так, что побелели костяшки пальцев:
— Господин Мамору, вы не знаете, кто выпустил тот огромный поток Рюши? — её голос прозвучал резко, как удар хлыста, нарушая тягучую атмосферу послеполуденной улицы.

Хигашиката, улыбнувшись загадочной, словно бы извиняющейся улыбкой, снова опустил голову, и тень от его странной для Ламии японской шляпы полностью скрыла выражение лица. Затем он резко поднял взгляд, и его черты внезапно исказились, приняв туповато-придурковатое выражение, будто он изображал деревенского дурачка. Или того, кто мастерски прячет истину за гротескной маской.
— Нет, маленькая девочка, я такого не встречал. — Он развёл руками, и широкие рукава его одеяния колыхнулись. — Какой монстр сможет выпустить столь сильный поток, если уж не кто-то из десяти бедствий?

Ламия лишь тоже отвела взгляд вбок, к стене давно разрушенного дома, поросшей плющом, будто была глубоко раздражена не только отсутствием ответа, но и этим дурашливым тоном. И ответа на свою пустую информацию Мамору не получил. Поняв, что он его и не получит, мечник без тени сожаления дёрнул за серьгу в руке — изящную серебряную серьгу с тончайшей гравировкой озера и плавающими в нём, словно живые, кувшинками лотоса. Раздался негромкий, влажный звук. С нити, на которой серьга некогда висела на его ухе, оторвался кусок мочки уха. Он выбросил уже ненужный лоскут плоти в сторону, в траву, а серьгу, блеснувшую на солнце, быстрым движением сунул под складки касу на голове. Затем, словно фокусник, готовящий следующий трюк, он достал из недр широкого рукава рулон чистых белых бинтов и с отрешённой, почти медицинской точностью быстро и туго перебинтовал ухо, скрыв рану. Не проронив больше ни слова, он молча развернулся и ушёл, легко и бесшумно скользнув мимо Май так близко, что пола его одежды едва коснулась её ноги.

По коже девушки от шеи и до самых пяток пробежала странная ледяная дрожь, и внутри, под сердцем, что-то болезненно ёкнуло, будто оборвалась струна. Она инстинктивно повернулась назад, но на широком поле, залитом ярким солнцем, уже никого не было — лишь колышущаяся на ветру листва и убегающая вдаль тень.
—Май... — подозвала её Ламия, и этот голос, словно крючок, вернул девушку из пучины внезапного оцепенения. — Ты не поняла?

Май склонила голову набок с поднятой в вопросительной дуге бровью, её серо-голубые глаза были полны искреннего недоумения.
—О чём ты?

Ламия вздохнула сквозь стиснутые зубы, и её тонкие брови сдвинулись в сердитой складке.
—Мамору. Он тот самый, кто выпустил тот поток Рюши. Разве ты не заметила?

— Что?! — глаза Май расширились. — Шутишь, что ли?! Он же такой... забавный, но одновременно странный мужчина! Как бы он смог такое вытворить?!

— Хочешь верь, хочешь нет, но это правда, — Ламия говорила тихо, но с железной убеждённостью. — Я отчетливо почувствовала ту же самую энергию Рюши, что и тогда. — Она обхватила себя за плечи, и по её коже, покрытой мурашками, пробежала судорога. — Получается, ты с ним так просто болтала из-за того, что не почувствовала этого?
Май медленно перевела взгляд туда, где только что растворилась фигура незнакомца, и ответила, глядя в пустоту:
— Да, не почувствовала. Но есть и другая причина.
— Какая же?
— Его лицо... Оно показалось мне очень знакомым.

Май сжала руки у груди, скрестив их, будто пытаясь согреться или защититься от внезапного внутреннего холода. В памяти Май, словно старые, засвеченные фотографии, начали пробегать обрывки воспоминаний с его лицом — но в том-то и была загвоздка, что только с его лицом. Всё остальное — фон, одежда, обстановка — было размыто ярким, слепящим белым светом, как будто кто-то намеренно стёр детали. На этих снимках памяти он всегда улыбался — широко, открыто и нежно. Но сейчас она не понимала, были ли эти виденья правдой, сном или игрой воображения.

Ламия потянула Май за рукав её лёгкой куртки из мягкой ткани. Это лёгкое касание разбудило Май, и она моргнула, увидев Ламию, стоявшую вплотную прямо перед ней. Подруга была так близко, что половину её лица скрывала грудь Май. Ламия тоже не видела выражения лица Май, поэтому отступила на два чётких шага назад и, прищурившись, показала вытянутым указательным пальцем прямо на её макушку. Май вздрогнула, не понимая, в чём дело, затем сунула руку в маленький кармашек у груди и достала своё круглое розовое зеркальце в ажурной оправе. Заглянув в него, она увидела на своей голове, прямо на тёмных волосах, сидящую сову. Май даже не почувствовала, как та бесшумно приземлилась на её макушку. Птица была похожа на всех других почтовых сов, которых распределили ещё при входе в Башню — небольшая, пышная, с круглыми жёлтыми глазами. Но отличие всё же было: отдельные перья на её грудке и кончиках крыльев отливали нежным розовым перламутром, а на верхнем левом краю головы, прямо над умным глазом, был аккуратно завязан крошечный шёлковый бантик того же оттенка. Это безошибочно указывало на хозяина. «Однозначно Май», — пронеслось в голове у Ламии.