Пока не встретила тебя

1. Встреча

Папино сорокапятилетие должно было стать грандиознейшим событием. Он заранее, еще зимой, объявил нам с мамой, что отмечать будет с размахом — на нашей старой даче, на Волге, куда пригласит абсолютно всех: и родственников, и друзей из города, и даже старых армейских товарищей, разбросанных по всей стране.

Он повторял маме это только при мне раз двадцать, наверное: «Сорок пять лет, Марин, это же дата! Для мужика самый расцвет! Не чокаться же нам в городе по-мещански чаем в тесной кухне? Ты только представь: отличная компания, природа, банька, шашлычный дым и душевные разговоры!

Мама лишь вздыхала, предвосхищая грядущие хлопоты, но в глазах у нее светилась та же искорка авантюризма, что и у папы. Они всегда были прекрасной, шумной, слегка безумной парой.

Мы завалились на дачу заранее, сразу всей семьей, на трех машинах, чтобы спокойно обустроить пространство для предстоящего вторжения гостей. Я ехала на своем «Тарантасе», так я ласково называла старую, видавшую виды ржавую «Хонду». Даже страшно было произнести вслух год ее выпуска, чтобы не сглазить.

Тарантас скрипел, подвывал на поворотах, но мне был верным другом, неизменно доставляя меня к месту всех самых важных событий моей жизни.

И вот мы на даче. Обычно тут всё лето с ранней весны и до поздней осени живут бабушко-дедушки — родители мамы и папы. Они преданно дружат сколько я себя помню.

Как же было круто на даче эти первые два дня! Словно нам всем подарили маленький, но абсолютно беззаботный отпуск. Мы никуда не торопились. День начинался с ароматного кофе на веранде, под аккомпанемент птичьих трелей и далекого гула барж на Волге.

Прохладный ещё воздух был густым и сладким, пахнущим свежескошенной травой, речной водой и нагретой солнцем хвоей. Мы загорали на покатом деревянном причале, с которого тут же ныряли в прохладную, темную воду. Папа со своим братом с упоением возились у мангала, орудуя шампурами с бараниной и овощами, их смех гулко разносился по округе.

По вечерам мы включали колонку, пели песни под гитару, те самые, старые, из юности родителей, от которых щемило в груди чем-то очень правильным и вечным.

Даже бабушко-дедушки, обычно предпочитавшие тишину и ранний отход ко сну, допоздна засиживались с нами за огромным дубовым столом на веранде под треск поленьев в камине и уютное пыхтение самовара. Мы пили чай с малиновым вареньем и бабушкину наливку. Папино лицо в эти моменты светилось безмятежным счастьем. Значит, мы всё сделали правильно. Мир казался мне тогда идеально устроенным, законченным и совершенным. Я чувствовала себя частью чего-то большого и нерушимого, частью нашей большой и дружной семьи.

На третий день начали потихоньку подтягиваться первые гости. Дом наполнился шумом, смехом, звоном бутылок, детскими криками. Поставили две большие палатки, расселили всех по комнатам. Отдых стал немного теснее, чуть менее комфортным, но не менее веселым. Энергия праздника била через край, и я с головой окунулась в эту суматоху, помогала маме на кухне, играла с племянниками, участвовала во всех безумствах, которые затевал папа.

А потом весь этот прекрасный, шумный мир в одно мгновение потерял для меня всякий смысл. Краски поблекли, звуки стали приглушенными, как будто кто-то выключил главный пульт управления моей реальностью. Произошло это ровно в тот момент, когда папа, просматривая сообщения на телефоне, радостно воскликнул: «О! Михаил уже в пути! Приезжает завтра утром!»

Михаил. Бывший командир папы, его боевой друг, с которым они не виделись лет десять, но, как у всех людей, прошедших через горячие точки, связь между ними была неразрывной, стальной. Он ехал из далекого сибирского города, чтобы остаться здесь насовсем, строить какой-то бизнес, связанный со спортом.

Мы с папой поехали встречать его на поезд в Саратов. Я вызвалась добровольно, движимая простым любопытством — наконец своими глазами увидеть легенду, о которой столько слышала.

Дорога казалась бесконечной. Я нервно перебирала бахрому на своих шортах, пялилась в окно на проплывающие мимо поля и думала о чем-то своем.

И вот он, перрон, гулкий и многолюдный. Запах металла и пыли. Подходил поезд, длинный, блестящий свежей краской. Он затормозил с шипением, и из его недр хлынул поток уставших, заспанных людей. Папа встал на цыпочки, высматривая друга.

С момента, когда его нога коснулась перрона, я уже не замечала ничего вокруг.

Когда он вышел из вагона, время для меня будто остановилось, схлопнулось в одну яркую, огненную точку. Сначала в дверном проёме появилась сумка, темно-зелёная, армейская, огромная, размером с меня, наверное.

А потом он спрыгнул на перрон — высоченный, на голову выше папы, с плечами, которым, казалось, тесно в обычном человеческом мире. Его белоснежная майка, тонкая как паутинка, обтягивала безупречный рельеф, каждый бугорок мышц, выточенных годами железа и суровой дисциплины. Широкие, как дубовые стволы, бицепсы, грудь, напоминающая выпуклую броню, и пресс, прорисованный так четко через тонкий хлопок, будто его вырезали из каменного монолита.

Первое, дикое, необъяснимое желание — прикоснуться кончиками пальцев к этому каменному предплечью, почувствовать, как под гладкой, натянутой кожей пульсирует жизнь.

Кожа была бронзовая, без единого волоска, будто отполированная до матового блеска. Папа говорил, что Михаил только что с крупных соревнований, и это было заметно. Его тело всё ещё дышало той особой, соревновательной сухостью, когда каждая вена, каждый отдельный мускул виден под тонким, почти прозрачным слоем кожи, словно карта неведомой, могучей страны, которую мне отчаянно захотелось исследовать.

Второе желание, накатившее с такой силой, что у меня перехватило дыхание — встать на цыпочки, уткнуться лицом в его широченную грудь, вдохнуть его запах, задержать его в лёгких, сделать частью себя.

— Ничего себе, ты мамон наел! — хрипловато рассмеялся Михаил, и его смех показался мне самым сексуальным звуком на свете. Он хлопал папу по округлившемуся за последние годы животику, а папа смущенно, но радостно потрепал его по плечу. Но папина ладонь, обычно такая широкая и сильная, почти потерялась на фоне этого монолита из мышц и силы.