Пока падает пятый лепесток

Глава 1. Слишком раннее цветение

В тот день сакура в Киото зацвела слишком рано.

Мика поняла это не из утренних новостей и не из восторженных сообщений подруги, которая с семи утра засыпала общий чат фотографиями розовых ветвей, сладких булочек и собственного лица на фоне каждого цветущего дерева в радиусе двух кварталов.

Мика поняла это по одному-единственному лепестку.

Он прилип к стеклу автобуса снаружи и дрожал на ветру, упрямо не желая срываться. Маленький, бледно-розовый, почти прозрачный на солнце. Такой хрупкий, что мог исчезнуть от одного неосторожного дыхания.

— Даже ты держишься лучше, чем я, — пробормотала Мика.

Женщина на соседнем сиденье покосилась на нее.

Мика сделала вид, что разговаривала не с лепестком, а с телефоном, хотя телефон в этот момент отчаянно вибрировал у нее в кармане.

Аой:
Ты уже видела?! Сакура! САКУРА!

Аой:
Это знак!

Аой:
Встретишь сегодня свою судьбу, не опозорься.

Мика не ответила.

Во-первых, потому что не верила в судьбу. Во-вторых, потому что уже была занята тем, что пыталась не опозориться.

На ее коленях лежал черный лакированный тубус, перевязанный шелковым шнуром. Старый. Дорогой. Важный. Такой важный, что профессор Такэда доверил его Мике только после трех напоминаний о температуре хранения, двух предупреждений о влажности и одного долгого взгляда, от которого ей захотелось немедленно написать завещание.

В тубусе находился древний свиток из храмового архива.

Точнее, фрагмент свитка.

Точнее, фрагмент свитка, который никто не мог прочитать до конца, потому что часть текста выцвела, часть была повреждена временем, а часть, по мнению Мики, просто решила умереть красиво и загадочно.

Но сегодня она должна была доставить его в университетскую лабораторию реставрации. Сегодня профессор должен был показать его комиссии. Сегодня Мика наконец могла доказать, что место ассистентки ей досталось не потому, что она умеет носить коробки и вовремя кланяться, а потому, что у нее есть талант.

Настоящий.

Острый.

Упрямый.

Иногда слегка катастрофический, но об этом комиссии знать было необязательно.

Автобус дернулся на остановке. Мика крепче прижала тубус к груди и поднялась.

На улице пахло влажным камнем, сладкой выпечкой из маленькой лавки у перекрестка и чем-то легким, почти невозможным — цветением. Киото в такие дни менялся. Он будто переставал быть городом и становился чьим-то воспоминанием: мягким, розовым, немного размытым по краям.

Люди замедляли шаг. Доставали телефоны. Улыбались незнакомцам. Останавливались под деревьями, словно надеялись, что лепестки скажут им что-то важное.

Мика шла быстро.

Ей было некогда слушать деревья.

До университета оставалось семь минут. Если она не споткнется. Если не задержится на переходе. Если Аой не выскочит из-за угла с криком «судьба!» и не заставит ее фотографироваться под ближайшей сакурой.

Мика свернула к восточным воротам кампуса и почти сразу увидела его.

Парень стоял прямо посреди дорожки.

Высокий. Темноволосый. В идеально выглаженной форме, поверх которой был наброшен темный плащ. Такой безупречный, что рядом с ним даже утренний воздух казался недостаточно дисциплинированным.

Он смотрел в телефон и, кажется, вообще не замечал мира вокруг.

Мика хотела обойти его справа.

В тот же миг он шагнул вправо.

Она дернулась влево.

Он — тоже.

На долю секунды они оба остановились, как два плохо запрограммированных персонажа в старой игре.

— Вы можете просто не двигаться? — не выдержала Мика.

Парень поднял глаза.

И это было несправедливо.

Потому что у людей с таким холодным взглядом не должно быть таких красивых глаз.

Темных. Спокойных. Чуть усталых. Будто он уже заранее знал обо всех чужих ошибках и просто ждал, когда они случатся.

— Вы можете просто смотреть перед собой? — спросил он.

Мика открыла рот, чтобы ответить достойно.

Но в этот момент кто-то за ее спиной громко крикнул, велосипедист звякнул звонком, парень сделал шаг, она сделала шаг, и мир решил, что именно сейчас самое время устроить маленькую личную катастрофу.

Плечо ударилось о плечо.

Тубус выскользнул.

Шелковый шнур развязался.

Крышка покатилась по мокрой плитке.

— Нет!

Мика бросилась за тубусом, но успела только увидеть, как край древней бумаги мягко, почти грациозно, будто в замедленной съемке, коснулся лужи.

Мир не взорвался.

Не заиграла трагическая музыка.

Небо не раскололось.

Просто темная вода начала впитываться в тонкое старое волокно.

И это было гораздо хуже.

— Нет-нет-нет… — прошептала Мика, падая на колени.

Она схватила тубус, но не решилась коснуться свитка голыми пальцами. Сердце колотилось так сильно, что ей казалось: сейчас оно само выскочит наружу, подпишет признание в профессиональной непригодности и уйдет искать более ответственную хозяйку.

Парень присел рядом.

— Не трогайте, — резко сказала Мика.

— Я и не собирался.

— Тогда зачем вы так смотрите?

— Как?

— Как человек, который только что стал свидетелем убийства национального достояния.

Он перевел взгляд со свитка на нее.

— Формально это еще не убийство. Скорее попытка.

Мика застыла.

— Вы сейчас серьезно?

— Абсолютно.

— У вас всегда такой талант утешать людей?

— Только когда люди роняют редкие свитки в лужи.

Она бы ответила. Честно. У нее даже уже появилось несколько вариантов, и как минимум один из них был достаточно вежливым, чтобы не испортить ей репутацию окончательно.

Но взгляд снова упал на свиток.

На мокром краю бумаги проступало что-то темное.

Мика нахмурилась.

Чернила?

Нет. Этого не могло быть. Текст в этой части считался утраченным. Она сама просматривала свиток под лампой. Там не было ничего, кроме выцветших пятен и тонких трещин.