Пока сакура помнит твоё имя

Глава 1. День первый. Имя, которое нельзя произносить

В Ханами-до существовало три вещи, которых нельзя было делать в сезон цветения сакуры, если человек дорожил спокойствием, здравым смыслом и хотя бы приблизительным подобием счастливого будущего.

Во-первых, не стоило признаваться в любви под старой храмовой сакурой, если не был уверен во взаимности, потому что священное дерево, по словам романтичных посетителей, благословляло искренние чувства, а по моим наблюдениям, с одинаковым равнодушием осыпало лепестками и счастливых влюблённых, и тех, кому через пять минут предстояло услышать: «Ты очень хороший человек, но я вижу в тебе старшего брата».

Во-вторых, не следовало покупать амулеты «на вечную любовь» у торговцев возле метро, потому что вечная любовь за двести йен, завёрнутая в розовую фольгу, обычно держалась до первого дождя, а если продавец был особенно бессовестен, то до ближайшего турникета.

И, в-третьих, ни при каких обстоятельствах нельзя было произносить вслух имя, которое вдруг прошептала тебе сакура.

Это правило я знала с детства, потому что тётя Юри повторяла его так часто, что к двадцати четырём годам оно въелось мне в память крепче запаха сандала в старые храмовые стены: не услышать, не запомнить и не повторить — три основы долгой и спокойной жизни, которые любой здравомыслящий человек должен был бы беречь как семейное сокровище.

К сожалению, с долгой и спокойной жизнью у меня, Аи Саэки, с самого начала были натянутые отношения, особенно если учитывать, что я родилась в семье хранителей истинных имён, но великий древний дар проявлялся во мне примерно с той же убедительностью, с какой в засушливый день проявляется обещанный синоптиками ливень.

Оставались храм Хошизуки, тётя Юри, долги за ремонт крыши, сезонные туристы и старая сакура, которая каждую весну превращала нашу жизнь в розовый, ароматный и совершенно невыносимый хаос.

Сакура, конечно, была прекрасна, но лучше всего её красоту удавалось оценить издалека, желательно из окна чайной, где кто-нибудь другой подметал двор, вытаскивал лепестки из водостоков, объяснял посетителям, почему нельзя залезать на священные корни ради фотографии, и уговаривал духа пруда не превращать плавающие лепестки в символы скоротечности бытия, потому что в прошлом году эти символы начали петь хором и распугали половину пожертвователей.

— Ая, если ты опять стоишь посреди двора и смотришь на дерево с видом человека, которому открылась тайна мироздания, я напомню, что тайна мироздания не оплачивает новые водостоки, — раздался из лавки голос тёти Юри.

Я оторвала взгляд от старой сакуры, которая росла во внутреннем дворе храма Хошизуки: низкая, широкая, с тёмным шершавым стволом и ветвями, каждую весну покрывавшимися цветами так густо, будто дерево не цвело, а вспоминало чужие признания.

Сегодня был первый день цветения, и что-то было не так.

Я заметила это ещё до того, как тётя Юри вышла на крыльцо с коробкой амулетов для влюблённых, потому что обычно сакура раскрывалась медленно, с достоинством старой дамы, которой и так известно, что все ждут только её выхода: сначала несколько бутонов на верхних ветвях, потом южная сторона кроны, затем первые лепестки у крыши лавки.

Сегодня же цветы раскрывались слишком быстро, розовая дымка сгущалась прямо на глазах, лепестки кружились не по ветру, а по странной, почти правильной спирали, а у основания ствола, между белыми камнями печатного круга, мерцало тонкое серебристое сияние.

Я похолодела.

— Ая? — позвала тётя Юри, и по изменившемуся голосу я поняла, что она тоже заметила неладное.

Она стояла на пороге лавки, маленькая, круглая, румяная, на первый взгляд совершенно безобидная, и неопытный человек мог бы принять её за добрую хранительницу домашнего очага, особенно если бы не видел, как она торгуется с поставщиками рисовой бумаги, отчитывает храмового духа за протечку в кладовой или одним взглядом заставляет замолчать чиновника из городского управления.

— Вы это видите? — тихо спросила я.

Тётя Юри проследила за моим взглядом, и шуршание упаковочной бумаги в её руках тут же прекратилось.

— Посетителей от дерева отведи, — коротко велела она.

Вот тогда мне стало по-настоящему тревожно, потому что тётя Юри могла спокойно обсуждать протечку крыши во время землетрясения, но если она говорила коротко и без ехидства, значит, семейные долги временно потеряли первое место в списке наших бед.

— Почему? — спросила я, хотя уже понимала, что ответ мне не понравится.

— Потому что старая сакура проснулась слишком рано, — ответила тётя Юри.

Я поставила метлу к каменному фонарю, потом передумала и взяла её снова, не потому, что метла могла помочь против древнего дерева, которое вдруг начало светиться, а просто потому, что с чем-нибудь в руках было легче стоять.

Храм Хошизуки находился в старой части Ханами-до, там, где стеклянные башни делового центра были видны между черепичными крышами, словно чужие холодные горы. Снаружи храм казался почти игрушечным: красные ворота тории, павильон омовения, каменные фонари, лавка амулетов, низкая крыша главного зала и внутренний двор, но стоило миновать витые верёвки симэнава, деревянные таблички с желаниями и потёртые ступени, как становилось понятно, что Хошизуки был не маленьким, а просто показывал людям ровно столько себя, сколько считал нужным.

Старой сакуру называли скорее по привычке, потому что само это слово было слишком человеческим для дерева, под которым, если верить летописям, заключались договоры с духами ветра, небесными домами и существами, чьи имена хранители предпочитали писать водой, чтобы запись исчезла раньше, чем кто-нибудь прочтёт её вслух.

Я не была сильной хранительницей, и, если честно, словосочетание «сильная хранительница» применительно ко мне звучало бы так же правдоподобно, как «скромный дух пруда» или «тётя Юри не знает, где лежит последний рисовый пирожок», но кровь Саэки оставалась кровью Саэки, и иногда, в редкие мгновения, когда мир становился слишком тонким, я чувствовала то, чего обычные люди не замечали.